За окном октябрь развешивал по городу мокрые, серые тряпки тумана. Дождь, не сильный, но настырный, час за часом стучал по крышам и стеклам, превращая улицы в блестящие черные реки, в которых тонули отражения фонарей. Оголенные ветви кленов во дворе института тянулись к мутному небу, как треснувшие перья гигантской птицы, и казалось, сам воздух пропитался сырым холодом и тихим отчаянием увядания. Аня сидела у окна в аудитории, подпирая голову рукой, и смотрела не на конспект по материаловедению, а в эту водянистую серость.
Ее жизнь в институте была такой же невыразительной, как пейзаж за стеклом. Она растворялась в толще студенческих дней, как капля чернил в стакане, — тихая, исполнительная, почти невидимая. Пары, библиотека, дешевый кофе в автомате, дорога домой на переполненной маршрутке — все это сливалось в одно монотонное пятно. Единственным ярким цветом в этой реальности был Толик.
Анатолий, но все звали его Толик. Он был полной противоположностью осенней хандре — солнечный, громкий, с искрящимся смехом, который разрывал скучную тишину лекций. Он учился в ее группе, но существовал в ином измерении, среди таких же ярких и шумных ребят. Аня знала о нем все: что он играет в институтской команде по волейболу, что обожает старые рок-группы, что смеется, слегка запрокидывая голову. Она собирала эти крупицы годами, как драгоценности, и хранила в потаенном уголке души.
Но сама она для него была пустым местом, фоном, «девушкой с третьей парты». Иногда их взгляды случайно встречались, и Аня замирала, надеясь на искру узнавания. Но его глаза, светло-карие и веселые, скользили по ней, не задерживаясь, как по предмету мебели. В них не было ни неприязни, ни интереса — лишь полное, обессиливающее безразличие. Это было хуже ненависти.
— Толик, слышал про вчерашнюю игру? — крикнул через весь коридор его друг Макс.
— Слышал, да просто издевательство! — отозвался Толик, прислонившись к стене у расписания. — Наш голкипер вообще с руками дружит?
— Да он вчера, по-моему, с ногами не дружил! — расхохотался Макс.
Аня пробиралась мимо них с стопкой книг, стараясь стать уже и незаметнее. Она ловила обрывки его смеха, и в горле комом вставала сладковатая горечь. Он был таким живым, таким настоящим, таким недостижимым. Она прошла, и он даже не повернул головы. Ее мир снова съежился до размеров коридора, ведущего в тишину библиотеки, где только шорох страниц нарушал тишину.
Однажды, в особенно тоскливый день, когда дождь хлестал по окнам с новой силой, она услышала разговор в женском туалете.
— Видела, как Толик вчера с Ленкой из экономического гулял? — с хитринкой спросила знакомая голосистая девушка.
— Ага, руки не разнимали. Говорят, он только таких ярких и заметных ценит. Наших серых мышек даже в расчет не берет.
Слова «серая мышь» впились в Аню, как иголки. Она стояла в кабинке, сжимая холодные пальцы, чувствуя, как жгучий стыд заливает щеки. Она не плакала. Внутри что-то переломилось, превратившись в твердое, отчаянное решение. Если нельзя стать яркой солнцу, можно попробовать притянуть его к себе силой. Любой силой. Мысль созревала мучительно и долго, а реализовалась с пугающей простотой.
На окраине города, в подвальчике с вывеской «Эзотерика, сувениры», пахло ладаном и пылью. За прилавком дремала пожилая женщина в цветастой шали. Аня, сгорая от стыда и решимости, пробормотала:
— Мне нужно… что-то для привлечения внимания. Мужского.
— У меня есть, дорогая, — женщина без тени удивления достала из-под стола тонкую брошюрку в дешевой салатовой обложке. — «Сила древних уз». Все просто, все подробно. Свечи, слова, личная вещь. Действует безотказно.
Брошюрка лежала в сумке, как раскаленный уголь. Дома Аня долго изучала схему ритуала. Нужна была его фотография, красная свеча, три булавки. Все собралось с пугающей легкостью: фото она вырезала из общей групповой картины, свечу купила там же, в «Эзотерике». Ночь была глухой, ветреной. За окном выл тот же осенний ветер, гоняя по асфальту клочья тумана.
Она расстелила на столе черный платок, поставила свечу, воткнув в ее мягкий воск три булавки острием к фотографии. В комнате было тихо, только завывание ветра в щели рамы. Аня дрожащими руками проколола подушечку пальца и, сжимая зубы от боли, выдавила каплю алой крови на основание свечи. Затем зажгла спичку. Пламя ожило, затанцевало, и тут случилось первое странное.
Огонь был не желто-оранжевым, а каким-то глубоким, почти изумрудным у основания, с фиолетовыми всполохами на кончике. Он не трепетал от сквозняка, а горел ровно, неестественно прямо, отбрасывая на стены густые, неподвижные тени. В воздухе запахло не парафином, а полынью и холодным пеплом. Сердце Ани бешено заколотилось, но она, стиснув зубы, списала это на дешевые материалы свечи и свою взвинченную нервозность.
— Пусть его мысли будут только обо мне, пусть его сердце горит моим огнем, пусть его воля станет моей волей, — прошептала она заученные слова, глядя, как странное пламя отражается в стекле окна, за которым клубилась осенняя тьма.
Она не придала значения ни пламени, ни внезапному ознобу, пробежавшему по коже. Отчаяние было сильнее страха. Ритуал был завершен. Свеча догорела до конца, оставив на блюдце причудливый наплыв воска, похожий на скорченную фигурку. Аня выбросила все в мусорное ведро, смыла с рук остатки воска и легла спать, чувствуя пустую, леденящую усталость. Ветер за окном стих, и воцарилась неправдоподобная, гнетущая тишина, будто весь мир затаился, ожидая результата.
***
Странности начались не сразу, но с неотвратимостью осеннего листопада. Спустя неделю после того вечера со свечой Толик впервые заговорил с ней. Не просто кивнул в коридоре, а именно заговорил. Это случилось после лекции, когда Аня, как обычно, торопливо собирала вещи, чтобы исчезнуть первой.
— Эй, Ань, погоди!
Она обернулась, сердце упало куда-то в пятки. Он стоял, перекинув рюкзак через одно плечо, и смотрел на нее пристально, слишком пристально. Но в его взгляде не было прежней рассеянности. Была какая-то резкая, почти хищная заинтересованность.
— Ты ведь в том доме на Проспекте живешь? Я видел, как ты выходила. Я в соседнем подъезде. Давай, я тебя подвезу, дождь опять льет как из ведра.
Его тон был не просьбой, а констатацией факта. Хамовато? Нет, скорее, напористо, без тени сомнений, что она может отказать. Аня, ошеломленная, лишь кивнула, чувствуя, как кровь приливает к лицу. В машине пахло сигаретным дымом и его одеколоном. Он не расспрашивал ее ни о чем, не вел светской беседы. Вместо этого он говорил о себе, о своих планах, о том, как ему надоел институт. Его монолог был грубоватым, лишенным обычной для него легкой иронии.
— Все эти зубрилы вокруг достали, честно. Ты, кстати, не такая. Тихоя. Мне это нравится.
Он бросил эту фразу, даже не глядя на нее, уставившись на дорогу, залитую дождем. Комплимент прозвучал как оценка товара. Аня сжалась в кресле, смесь восторга и тревоги сковала горло. Она пробормотала «спасибо», и он фыркнул, будто ожидал большего.
С этого дня его напор только возрастал. Он будто решил, что она уже его собственность, которой просто нужно оформить права. Он дежурил у ее выхода из института, «случайно» оказывался рядом в столовой, его сообщения в телефоне приходили поздно ночью и звучали как приказы: «Выходи, гулять будем», «Жди у подъезда через полчаса». Его ухаживания были лишены романтики. Он не дарил цветов, но мог купить дорогой шоколад и сунуть его ей в руки со словами: «На, ешь, а то кости одни». Он не говорил нежных слов, но мог при всех обнять ее за плечи так властно, что у нее перехватывало дыхание.
— Толик, да ты не накидывайся так на девушку, — как-то осторожно заметил Макс, видя, как тот чуть ли не тащит Аню за руку по коридору.
— А тебе какое дело? — резко обернулся Толик, и в его глазах мелькнула искорка какой-то глухой, нечленораздельной злобы. — Она моя. Я так хочу.
Макс отступил, удивленно пожав плечами. Аня стояла, опустив голову, сжимая в потных ладонях ремешок сумки. Слова «она моя» должны были звучать как признание, но они леденили душу. Это была не любовь, а утверждение факта владения.
Она пыталась уговорить себя, что он просто такой, неловкий, что его грубость — это маска, что внутри он все тот же солнечный Толик. Но маска не снималась. Он мог среди бела дня прижать ее к стене в безлюдном уголке института и поцеловать так жестко, что губы потом болели. А когда она слабо попыталась отстраниться, он оторвался и с усмешкой произнес:
— Чего упираешься? Ты же этого хотела. Все вы этого хотите, только притворяетесь.
В его голосе звучала такая горечь и презрение, будто она была частью чего-то огромного и враждебного, что причинило ему боль. Аня замирала, не понимая. Она хотела его внимания, да. Но не этого. Никогда не этого.
Переезд вместе случился стремительно и нелепо. Он явился к ее съемной однушке с парой сумок.
— Мой сосед — козел, затопили сверху. Поживу у тебя, пока не найду новое.
Он не спрашивал. Он констатировал. И Аня, запуганная, ослепленная призраком близости, согласилась. Первые дни она была на седьмом небе от счастья: он здесь, он с ней, они завтракают вместе, его вещи лежат на ее полке. Но очень скоро рай превратился в клетку.
Толик будто скинул последние остатки оболочки «институтского красавчика». Он перестал ходить на пары, сказав, что все это — бред и пустая трата времени. Вместо учебы он часами мог сидеть, уставившись в экран монитора, играя в жестокие онлайн-игры, или просто лежать на диване, бесцельно листая ленту соцсетей. Аня приносила ему еду, убирала, стирала его вещи. Он принимал это как должное, иногда бросая короткое «спасибо», чаще — просто игнорируя.
А потом пришло главное — выпивка. Сначала это были пара банок пива вечером, «чтобы расслабиться». Потом появилась бутылка дешевого виски. Он пил не для веселья, а мрачно, сосредоточенно, как будто выполнял какую-то важную и неприятную работу. Алкоголь не делал его веселым или сентиментальным. Он обострял его грубость, его раздражительность, его странную, натянутую агрессию.
— Что ты там так тихо шаркаешь? — мог рявкнуть он из комнаты, когда она пыталась на цыпочках пройти на кухню. — Ходи нормально.
— Толик, пожалуйста, не сегодня… — однажды взмолилась она, когда он, уже изрядно выпив, потребовал интимной близости с такой настойчивостью, что граничило с насилием.
— «Не сегодня», — передразнил он ее с омерзительной усмешкой. — Кто меня сюда позвал? Кто свечку какую-то дурацкую жег? А теперь «не сегодня».
Она застыла, будто ее ошпарили ледяной водой. Как он мог знать? Она никому не рассказывала. Никогда. От страха она не смогла вымолвить ни слова. Он же, удовлетворенный ее реакцией, отвернулся и налил себе еще виски. Казалось, он и сам не понял, что сказал, будто слова вырвались из какого-то темного уголка его подсознания, где гнездилось что-то чужеродное.
Несчастья сыпались, как из рога изобилия. Он напился и устроил дикий скандал с ее соседом, едва не дойдя до драки. Полиция, испуг, унижение. Потом он, пьяный, разбил ее ноутбук, об который споткнулся, — а ведь на нем была вся курсовая работа. Он не извинился. Он просто посмотрел на осколки экрана и пробормотал: «К черту эту хрень». Деньги таяли, ведь он не работал и все тратил на выпивку. Аня взяла дополнительные подработки, возвращалась домой за полночь, измотанная, а он, встретив ее, мог завестись с полуслова.
— Где шлялась? Нашла кого красивее?
— Толик, я работала! У меня две смены…
— Много говоришь, — обрывал он, и в его глазах мерцала та самая чужая злоба.
Она жила в постоянном страхе, в липком чувстве вины и полной растерянности. Это был кошмар, но кошмар, который она сама призвала. И не было сил из него вырваться, потому что где-то глубоко внутри еще теплилась та самая девичья надежда: а вдруг это просто полоса, а вдруг он очнется, и станет тем самым, солнечным? Но солнце в Толике давно погасло. Горело что-то другое. Темное, ненасытное и медленно пожирающее их обоих.
***
Зима в том году была злой и бесснежной, с колючим ветром, выдувающим последнее тепло из промерзших стен панельных домов. Холод проникал и в их однушку, несмотря на постоянно жужжащий обогреватель. Он висел в воздухе между ними — тяжелый, нерассказанный. Несчастья перестали быть отдельными событиями; они сплелись в единую серую ткань быта, где каждый день был похож на предыдущий, отмеренный пустыми бутылками, грубым словом и ледяным молчанием.
Аня узнала о беременности в хмурое февральское утро. Две полоски на тесте проявились мгновенно и четко, как приговор. Она сидела на краю ванны, сжимая в руках пластиковую палочку, и слушала, как за стеной Толик кашляет — надрывно, с матерной руганью между приступами. Не было ни радости, ни ужаса. Была лишь глухая, всепоглощающая усталость и мысль: «Ну вот. Теперь все окончательно». Она долго не решалась сказать. Боялась его реакции. Но скрывать становилось невозможно — по утрам начиналась неукротимая тошнота.
Она сообщила ему вечером, когда он был относительно трезв, просто мрачен и сосредоточен на экране телефона.
— Толик, мне нужно тебе сказать.
— Говори, — он даже не поднял головы.
— Я беременна.
Он медленно перевел на нее взгляд. В его глазах не было ни вспышки гнева, ни удивления, ни тем более счастья. Было лишь какое-то тупое раздражение, будто она сообщила о сломанной стиральной машине.
— Поздравляю, — буркнул он наконец и вернулся к телефону.
— Толик…
— Чего еще? — его голос зазвенел, как натянутая струна. — Сделала дело — сама расхлебывай. Или решила, что я сейчас работу найму и в папы примерные записаюсь? Забей.
Он не спрашивал, как она себя чувствует. Не предлагал помощи. Не обсуждал варианты. Его равнодушие было страшнее любой истерики. Оно означало, что она и ее будущий ребенок для него — ничто. Пустое место. Помеха. С той минуты его поведение стало только хуже. Теперь выпивка была не просто способом убить время, а демонстративным бегством. От нее, от беременности, от всей этой «дурацкой жизни», в которую он, по его ощущениям, был втянут насильно.
Он начал тащить в дом собутыльников. Сначала это был один его бывший одноклассник, такой же опустившийся и вечно недовольный. Потом их стало двое, трое. Они приходили поздно, с бутылками, пачками дешевого пива, воняя перегаром и немытыми телами. Устраивались в крохотной гостиной, превращая ее в клуб дыма и похабного смеха. Аня забивалась в спальню, прижимая подушку к животу, пытаясь заглушить грохот голосов, матерщину, звук опрокидываемой посуды.
Однажды она не выдержала и вышла, бледная, в растерзанном халате.
— Толик, пожалуйста, уже поздно. Мне нужно спать. И… нам.
— «Нам», — передразнил ее один из его приятелей, толстый, лысый мужик по кличке Грек. — Слышь, Толь, у тебя тут уже коллектив.
— Заткнись, — беззвучно прошептала она, глядя прямо на Толика.
Он сидел, развалясь в кресле, с банкой пива в руке. Его глаза, мутные от алкоголя, медленно скользнули по ней.
— Не указывай. Иди спи, если не спится. Мы тут делаем дела.
«Дела» — это была их идиотская игра в карты на «слабого», где проигравший должен был выпить стопку какой-то адской смеси. Аня повернулась и ушла, а через час услышала в комнате грохот и дикий визг. Выбежала и увидела, что Грек, совершенно пьяный, пытается поймать невидимую муху у себя перед лицом, а Толик и второй собутыльник, Костян, хохотали до слез. Потом Грек начал орать, что по потолку бегают крысы, и попытался залезть на шаткий книжный шкаф. Все это было мерзко, страшно и безнадежно убого.
Наутро, после ухода гостей, в квартире стоял смрад, повсюду валялись окурки, пятна и осколки разбитой рюмки. Толик храпел на полу, свернувшись калачиком. Аня, стиснув зубы, снова принялась за уборку. В какой-то момент он проснулся, сел, потер лицо ладонями. Увидел ее, нагибающуюся, чтобы собрать осколки.
— Ты чего? — хрипло спросил он.
— Убираю ваш бар, — тихо, но четко сказала она, не глядя на него.
Он вдруг вскочил, подошел и грубо оттолкнул ее от осколков.
— Я сказал — не трогай! Сам все сделаю!
Он сделал два шага, поскользнулся на пролитом пиве и тяжело рухнул, рассекая ладонь об острый край. Аня ахнула, бросилась к нему со свертком бинтов. Он, сидя в луже пива, смотрел на свою порезанную руку с каким-то тупым удивлением, а потом поднял на нее взгляд. И в этом взгляде, поверх злобы и похмелья, на миг мелькнуло что-то иное. Дикий, животный страх. Будто он увидел не свою рану, а что-то куда более страшное.
— Убери… убери это… — забормотал он, отползая от красного пятна, и его трясло.
Этот страх быстро прошел, сменившись привычной агрессией. Но этот миг Аня запомнила. Что-то было не так. Не просто с ним, а с самой ситуацией. Будто он тоже был пойман в ловушку, из которой не мог вырваться, и реагировал на это единственным известным ему теперь способом — разрушением.
Кульминация наступила ранней весной. Он не появлялся дома двое суток. Аня, измученная токсикозом и тревогой, уже обзванивала больницы и морги. Позвонил неизвестный номер. Голос в трубке был официально-безучастным:
— Это психиатрическая больница №. У вас там проживает Анатолий С.? У него острый алкогольный психоз. «Белочка». Можете привезти ему необходимые вещи?
В приемном покое пахло хлоркой, лекарствами и человеческим отчаянием. Толика она увидела через смотровое окошко в боксе. Он не был буйным. Он сидел на кровати, прикованный смирительной рубашкой, и безостановочно, монотонно что-то шептал, уставившись в стену. Его лицо было серым, осунувшимся, глаза огромными и полными такого нечеловеческого ужаса, что Ане стало физически плохо. Он не видел ее. Он видел что-то другое. Что-то, что преследовало его там, в глубине сознания, куда не добирался даже самый крепкий алкоголь.
— Контактный? — спросила пожилая санитарка, принимая у нее пакет с бельем.
— Что?
— Контактный ли он? Можете забрать, когда острая фаза пройдет. Или в стационар.
— Я… я не знаю, — честно выдохнула Аня, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Решайте, девушка. Но смотрите на него, — санитарка кивнула в сторону бокса. — Такие часто повторяют. Не травите себе жизнь.
Аня вышла из больницы на хлипкое весеннее солнце. Воздух был свеж, с капелью, кричали грачи. А внутри у нее была лишь ледяная пустота. Вся ее жизнь — институт, мечты, эта проклятая свеча, любовь — привела сюда, к смирительной рубашке и глазам, полным не ее, а чьего-то чужого кошмара. Она приворожила парня. И приворожила к нему не любовь, а какую-то черную, извращенную тень, которая теперь пожирала его изнутри, а ее сделала заложницей. Она села на скамейку у больничного забора, опустила голову на колени и тихо зарыдала, не в силах больше сдерживаться. Помощи ждать было неоткуда.
***
После больницы мир для Ани рассыпался на острые, нестыкующиеся осколки. Она забрала Толика через неделю. Врачи выписали его с диагнозом «алкогольный психоз» и рекомендацией наблюдаться у нарколога и психиатра. В глазах у него не было ни ужаса, ни агрессии — лишь глубокая, тотальная опустошенность, будто изнутри его выскребли дочиста. Он был тихим, послушным, почти не говорил и смотрел сквозь вещи. Это было почти страшнее его прежней буйности.
Продолжение следует!
Можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Друзья, мы рады, что вы с нами! С наступающим!)
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)