— Ты вообще помнишь, что это наша квартира? — сказала Лена слишком громко, так, что даже сама испугалась собственного голоса.
Дмитрий замер с коробкой гирлянд в руках. За спиной, в прихожей, уже разувалась его мать — без звонка, как обычно, с хозяйским шуршанием пакетов и короткими распоряжениями, которые она бросала в пустоту, будто квартира сама обязана была подчиняться.
— Лен, ну пожалуйста… — прошептал он, не оборачиваясь. — Давай не сейчас.
Но «не сейчас» давно стало универсальным временем, в котором Лена жила последние месяцы. Не сейчас — поговорим потом. Не сейчас — мама устала. Не сейчас — скоро Новый год.
Новый год должен был быть их первым настоящим праздником в новом доме. Без родителей, без советов, без лишних голосов. Квартира досталась тяжело: ипотека, нервные просмотры, бесконечные споры о районе, метрах, балконе. Лена помнила, как подписывала договор — ручка дрожала, а в голове было только одно: наконец-то своё. Пространство, где она не будет гостем.
Но уже в середине декабря стало ясно — гости тут надолго.
— Я, конечно, не собиралась вмешиваться, — с порога начала Валентина Сергеевна, снимая пальто и сразу проходя в гостиную. — Но у вас тут… пустовато. И ёлки нет. Это что же, Новый год без ёлки?
— Мы хотели купить небольшую, — осторожно сказала Лена. — Аккуратную.
— Господи, да что за мода на убогость, — отмахнулась свекровь. — Праздник должен быть праздником. Я уже договорилась, завтра привезут нормальную. Под потолок.
Она сказала «я договорилась» так, будто вопрос был давно решён. Лена посмотрела на Диму — он аккуратно повесил гирлянду на спинку стула и делал вид, что крайне занят.
С этого дня квартира перестала быть их. В ней поселилась чужая логика: где должна стоять мебель, какие шторы «правильные», сколько людей обязательно нужно пригласить, чтобы «не было стыдно». Валентина Сергеевна звонила каждый день, иногда по два раза, иногда приезжала без предупреждения.
— Лена, ты суп неправильно варишь. Вода мутная.
— Лена, ты зачем купила эти тарелки? Они же холодные.
— Лена, ты слишком мягкая с Димой. Мужчинам нужна дисциплина.
Лена слушала молча. Внутри нарастала усталость — липкая, тяжёлая. Она ловила себя на том, что задерживается на работе, лишь бы не идти домой, где уже пахло чужими духами и капустным салатом «как у нас в семье принято».
Дмитрий всё видел. И ничего не делал.
— Она просто хочет как лучше, — повторял он, как заученную фразу. — Потерпи. Это же мама.
Лена хотела спросить: а я кто? Но не спрашивала. Пока.
За два дня до Нового года Валентина Сергеевна объявила окончательно:
— Значит так. Я пригласила Людмилу Петровну с мужем, Витю с Наташей, Олю — ты же помнишь Олю, двоюродную. Детей тоже привезут. Человек десять-двенадцать. Не переживай, Лена, я всё организую.
— Вы… что сделали? — Лена почувствовала, как в груди холодеет. — Мы не обсуждали гостей.
— А что тут обсуждать? Новый год — семейный праздник. Или ты хочешь, чтобы Дима встречал его без родных?
Она сказала это спокойно, но в голосе звучал знакомый нажим. Проверка. Ловушка.
Дмитрий стоял рядом. Молчал.
В тот вечер Лена долго сидела на кухне, глядя в тёмное окно. Снег валил густо, как в старых фильмах, которые она хотела включить в новогоднюю ночь. Она вдруг ясно поняла: её аккуратно, методично выталкивают с места хозяйки. Без крика, без прямых запретов — просто шаг за шагом.
В день праздника квартира была неузнаваема. Огромная ёлка заняла половину гостиной, заставив передвинуть диван. Стол ломился от блюд, которые Лена не готовила. Валентина Сергеевна командовала, раздавала указания, шутила с гостями, принимала комплименты.
— Повезло тебе, Леночка, — сказала Людмила Петровна, разглядывая интерьер. — Такой муж, такая мама у него.
Лена улыбнулась. Улыбка держалась на одном усилии воли.
Когда она вынесла свою утку — ту самую, которую готовила ночью, стараясь хотя бы чем-то оставить след своего присутствия, — Валентина Сергеевна даже не дала ей дойти до стола.
— Нет-нет, — сказала она громко, — это лишнее. Жирное. Да и запах… Давайте уберём.
И, не глядя на Лену, отставила блюдо в сторону.
В комнате стало тихо. Слишком тихо. Лена почувствовала, как что-то внутри неё окончательно сдвинулось, словно последний предохранитель сломался без звука.
— Вы только не обижайтесь, — продолжила свекровь, оглядывая гостей. — Молодая ещё. Научится. Я за этим прослежу. В нашем доме порядок всегда был.
В нашем доме.
Лена посмотрела на Дмитрия. Он сидел, уткнувшись в тарелку, и тщательно чистил мандарин. Медленно. Сосредоточенно. Как человек, который прячется.
Она встала.
— Я выйду, — сказала Лена ровно. — Мне нужно немного воздуха.
И пошла в спальню, аккуратно закрыв за собой дверь.
Она не плакала. Просто сидела на краю кровати и смотрела на свои руки. Эти руки подписывали договор, мыли полы, клеили обои. Эти руки держали ключи от их квартиры.
Из гостиной доносился смех. Потом — голос Валентины Сергеевны, уверенный, довольный.
— Димочка, не переживай. Всё идёт как надо.
Через несколько минут дверь тихо скрипнула. Дмитрий вошёл, остановился у порога.
— Лен… — сказал он. — Может, вернёшься? Мама обижается.
Лена подняла на него глаза.
— А ты? — спросила она. — Ты на кого обижаешься, Дим?
Он молчал. И в этом молчании вдруг стало ясно: дальше так не будет. Или что-то сейчас сломается окончательно, или кто-то наконец заговорит.
Дмитрий стоял у стены, будто в общежитии, куда зашёл не вовремя. В комнате было полутемно, лампу Лена не включала принципиально — не хотела, чтобы это выглядело как «разговор». Это было что-то другое. Разбор завалов.
— Лен, — он шагнул вперёд, — ну что ты сразу так… Это же праздник. Все собрались.
— Все — это кто? — спокойно спросила она. — Я в этом «все» где?
Он опустил глаза. И это было хуже любого крика.
— Ты же знаешь, какая она, — пробормотал он. — Она не со зла.
— Дим, — Лена медленно встала, — давай без этого. Я устала слушать, что она «не со зла». Знаешь, что самое интересное? Я тоже не со зла. Я просто больше так не могу.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент из гостиной донёсся громкий голос Валентины Сергеевны — уверенный, хозяйский, с тем самым оттенком, от которого у Лены всегда сводило плечи.
— Дима, ты где пропал? Гости ждут! Не бросай людей!
Лена усмехнулась. Коротко, без радости.
— Видишь? — сказала она. — Даже сейчас. Не «сынок», не «ты как», а «гости ждут». Здесь всё давно не про тебя.
Дмитрий резко выдохнул. Как будто до него наконец дошло, что он стоит между двумя дверями, и обе медленно захлопываются.
— Ты предлагаешь… что? — спросил он тихо.
— Я предлагаю жить в своей квартире, — ответила Лена. — Или не жить вообще. Всё просто.
Он смотрел на неё долго. Впервые — не как на ту, которая «поймёт», «потерпит», «мудрее». А как на человека, который дошёл до края.
— Если ты сейчас выйдешь туда и промолчишь, — продолжила она, — я завтра соберу вещи. Без скандала. Просто уйду. Потому что дальше будет только хуже. Ремонт «как мама сказала». Дети «как мама решила». Жизнь — под её присмотром. Я в этом не участвую.
Он кивнул. Медленно. Будто соглашался не с ней — с собой.
— Я понял, — сказал он. И вышел.
Лена села обратно на кровать. Сердце билось глухо, тяжело. Она не знала, что будет дальше. И это пугало меньше, чем прежняя определённость.
В гостиной разговоры стихли не сразу. Сначала — его голос, непривычно твёрдый.
— Мам, нам надо поговорить.
— Потом, Димочка, — сразу отозвалась Валентина Сергеевна. — Сейчас тост.
— Нет, — перебил он. — Сейчас.
Лена слышала, как кто-то неловко кашлянул. Как заскрипел стул. Как тишина начала сгущаться, становясь вязкой.
— Это наша квартира, — сказал Дмитрий. — Моя и Лены. И решения здесь принимаем мы.
— Что за тон? — возмутилась мать. — Я вообще-то…
— Ты вообще-то в гостях, — продолжил он. — И я благодарен тебе за помощь. Но ты не имеешь права унижать мою жену. Не имеешь права решать за нас. И уж точно — объявлять себя главной.
Это было сказано не громко. Но так, что слышали все.
— Ты сейчас под влиянием, — резко сказала Валентина Сергеевна. — Она тебя настраивает. Я тебя таким не растила.
— Вот именно, — ответил он. — Ты меня растила. А жить мне — с ней.
Кто-то тихо ахнул. Лена представила лицо Людмилы Петровны — вытянутое, напряжённое. Представила, как дядя Витя уставился в стол.
— Я не останусь там, где мою жену считают пустым местом, — продолжил Дмитрий. — И если вам так некомфортно — вы можете уехать. Прямо сейчас.
Повисла пауза. Потом — голос Валентины Сергеевны, уже не сладкий.
— Значит, вот как. Ты выбираешь её.
— Я выбираю себя, — сказал он. — И свою семью.
Дальше всё произошло быстро. Шуршание курток. Сдержанные, неловкие прощания. Никто не смотрел в сторону спальни. Валентина Сергеевна ушла последней, хлопнув дверью чуть громче, чем требовалось.
Когда в квартире стало тихо, Лена вышла.
В гостиной был беспорядок. Недоеденные салаты, бокалы, следы чужого присутствия. Дмитрий стоял у окна, спиной к ней.
— Они уехали, — сказал он, не оборачиваясь. — Мама… тоже.
Она подошла ближе. Он повернулся — растерянный, уставший, будто за этот вечер прожил несколько лет.
— Я не знаю, правильно ли сделал, — признался он. — Но по-другому уже не мог.
Лена молча обняла его. Крепко. Так, как обнимают не для утешения, а для подтверждения: я здесь.
— Правильно, — сказала она. — Иначе мы бы просто исчезли. По отдельности.
Они долго наводили порядок. Молча. Без напряжения. Выбросили салаты, переставили стулья, сняли часть мишуры. Квартира постепенно возвращалась к своему настоящему виду.
За десять минут до полуночи Лена достала из холодильника бутылку игристого.
— Пойдём на балкон? — спросила она.
Снег всё ещё шёл. Фейерверки вспыхивали где-то вдали, глухо отражаясь между домами. Они стояли рядом, укрывшись одним пледом.
— Знаешь, — сказал Дмитрий, — я всегда думал, что быть хорошим сыном — значит соглашаться. А оказалось — значит вовремя остановить.
Лена улыбнулась. Усталой, но настоящей улыбкой.
— С Новым годом, — сказала она.
— С нашим, — ответил он.
И впервые за долгое время это действительно был их праздник.
Конец.