За окном тридцать четвертого этажа Москва куталась в сизый декабрьский туман. Вера стояла у панорамного окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. От него тянуло могильной стужей, но это отрезвляло лучше любого кофе.
В гостиной, залитой стерильным светом дизайнерских ламп, пахло свежемолотой арабикой и чем-то неуловимо чужим — резким, цветочным, явно не ее ароматом.
На полированной поверхности стола из массива дуба застыла кофейная чашка с тонкой, почти незаметной трещиной на донышке. Вера смотрела на нее и видела в ней себя. Десять лет она была этой чашкой: дорогой, изящной, выставленной на показ для гостей, но внутри давно расколотой.
В коридоре хлопнула дверь, и звук этот отозвался в висках тупой болью.
Вера поправила рукав шелкового халата, чувствуя, как под тонкой тканью по коже бегут мурашки — не от холода, а от предчувствия.
На плитке в прихожей остался грязный след от ботинок Вадима. Раньше она бы тут же схватилась за тряпку, но сейчас просто смотрела, как тает серый снег, превращаясь в мутную лужу.
Вадим вошел в комнату, не снимая пальто. Он выглядел как всегда безупречно: тяжелые часы на запястье, идеально выбритый подбородок, взгляд успешного человека, который привык отдавать приказы.
Он бросил на стол кожаную папку, прямо поверх ее раскрытой книги, и Вера заметила на его лацкане крошечный рыжий волосок. Длинный, яркий, абсолютно не подходящий к ее русой косе. Этот волосок стал той самой последней каплей, после которой плотину прорывает.
Она медленно перевела взгляд на его лицо.
Вадим даже не смотрел на нее, он листал что-то в телефоне, его пальцы привычно и уверенно скользили по экрану.
— Ты мне больше не нужна, — бросил он обыденно, словно заказывал пиццу. — Я подал на развод. Вещи собери до завтра, машину оставь на паркинге, она на фирму оформлена. Ключи положишь на тумбочку.
Вера почувствовала, как во рту стало горько, словно она разжевала таблетку аспирина. Она посмотрела на свои руки — те мелко дрожали, и она спрятала их в карманы.
— А Алинка? — голос сорвался, превратившись в сиплый шепот.
— Дочь останется здесь. У тебя ни работы, ни жилья. Куда ты ее потащишь? В свою деревню к матери? Не смеши меня.
Вадим наконец поднял глаза. В них не было злости — только скука и холодное пренебрежение. Он подошел к бару, плеснул себе виски, лед с сухим стуком ударился о дно стакана.
— Вадим, ты не можешь просто так выставить меня на улицу, — Вера сделала шаг вперед, ее пальцы судорожно сжали спинку стула. — Это наш общий дом. Мы здесь Алинку из роддома встречали.
— Твой дом — там, где я разрешу, — он усмехнулся, делая глоток. — Квартира куплена на мои бонусы, ты к этим деньгам отношения не имеешь. По закону — все мое.
— По закону, Вадим, все, что куплено в браке, делится пополам, — Вера сама удивилась тому, как твердо прозвучал ее голос. — Независимо от того, чья подпись стоит в договоре. И плевать, что я не работала, я дом вела и ребенка растила.
Вадим поперхнулся, стакан звякнул о его зубы. Он медленно поставил виски на стол и начал наступать на нее, сокращая дистанцию. Вера чувствовала запах табака и того самого чужого парфюма.
— Ты решила зубы показать? — он почти прошипел это ей в лицо. — Выпишу тебя завтра же. В никуда. Поняла?
— Не получится, — Вера не отвела взгляд, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Собственник не может вышвырнуть бывшего супруга, если ему негде жить. Суд даст мне право проживания минимум на полгода, а то и на год. А детей «в воздух» выписать невозможно — только в жилье не худшей площади. Ты об этом не подумал, когда адвоката выбирал?
Он замахнулся, но остановился в сантиметре от ее лица. Вера видела, как на его виске вздулась вена.
В этот момент перед глазами вспыхнула картинка из прошлого: пять лет назад, Алинке всего два года. Она только начала уверенно ходить, смешно переваливаясь с ноги на ногу. Вера тогда сильно заболела, лежала с высокой температурой, а Вадим… Вадим пришел поздно, принес цветы и шептал, что она — его сердце, что он никогда не даст ее в обиду. Как она могла верить этому человеку? Как позволила себе раствориться в нем, превратившись в тень?
В памяти всплыл запах детской присыпки и теплых пеленок. Она вспомнила, как Вадим тогда раздраженно морщился от плача дочери, уходя спать в другую комнату. Уже тогда все было ясно, но она закрывала глаза, лепила этот «идеальный мир» из пластилина и надежд.
Теперь пластилин замерз и рассыпался крошкой. Вера ощутила липкую пустоту в груди. Ей захотелось закричать, упасть на эту дорогую плитку и выть, но она лишь крепче сжала челюсти. Она больше не та слабая девочка.
Вадим резко отвернулся и швырнул стакан в раковину. Осколки разлетелись с металлическим звоном.
— Посмотрим, как ты запоешь, когда я перекрою все счета, — бросил он, уходя в спальню.
Вера осталась стоять в тишине. Она знала, что завтра начнется война. Но она не знала главного: в папке, которую Вадим бросил на стол, под документами о разводе, лежал лист с печатью из онкоцентра на его имя.
И эта тайна могла перевернуть все их сражение с ног на голову.
***
Ночь в квартире на тридцать четвертом этаже была густой, как деготь.
Вера сидела на полу в кухне, прислонившись спиной к ледяному фасаду холодильника.
Тишина давила на уши. Только мерное «кап-кап» из крана, который Вадим все обещал починить, но так и не сподобился. В воздухе витал запах хлорки — она все-таки вымыла тот грязный след в прихожей, но легче не стало.
Ее знобило. Она куталась в старый, застиранный плед, который чудом уцелел при переезде из их первой однушки.
Этот плед пах домом. Настоящим. Тем, где не было панорамных окон, зато было тепло. Пальцы Веры нащупали край той самой кожаной папки, которую Вадим в ярости оставил на столе.
Она боялась ее открывать. Казалось, стоит заглянуть внутрь, и последние крохи ее прежней реальности рассыплются в прах. Вера включила фонарик на телефоне. Тонкий луч разрезал темноту, высветив заголовок: «Соглашение о расторжении брака».
Вадим подготовился. Он всегда был стратегом.
Там были сухие строчки о том, что она отказывается от претензий на жилье и соглашается на минимальные алименты.
Вера усмехнулась. 25% от его официальной «белой» зарплаты — это копейки, на которые Алинку даже в школу не соберешь.
Он явно планировал скрыть реальные доходы, но она знала: в таких случаях суд назначает твердую денежную сумму. Она перелистнула страницу. И тут ее сердце пропустило удар.
Между плотных листов договора затесался узкий бланк из частного онкоцентра. Дата — вчерашняя. Фамилия — его.
И диагноз, написанный неразборчивым почерком, который она, жена со стажем, научилась расшифровывать мгновенно.
Аденокарцинома. Стадия 2.
Утро наступило серое, липкое. Вадим вышел из спальни в свежей рубашке, но Вера заметила, как дрожат его пальцы, когда он застегивал пуговицы на манжетах.
Он выглядел бледным. Даже сероватым в свете кухонных ламп.
— Ты еще здесь? — бросил он, не глядя на нее. — Я думал, ты уже пакуешь чемоданы.
— Я никуда не ухожу, Вадим, — Вера спокойно поставила перед ним чашку кофе. — И документы твои я прочитала. Все.
Он замер. Медленно поднял голову. В его глазах на мгновение мелькнул первобытный, животный страх.
— Ты не имела права лезть в мои вещи! — он почти сорвался на крик, но голос пресекся.
— Ты болен, — она произнесла это тихо, без злорадства, но с ледяной уверенностью. — И именно поэтому ты так спешишь с разводом. Хочешь успеть переписать все на свою рыжую девицу, пока я не стала наследницей первой очереди?
Вадим тяжело опустился на стул. Весь его лоск осыпался, как штукатурка со старого здания.
— Мне не нужна твоя жалость, — прохрипел он.
— А я и не жалею, — Вера наклонилась к нему, опираясь руками о стол. — Я защищаю дочь. Если ты сейчас начнешь войну, я затаскаю тебя по судам. Я докажу, что ты тратил наши общие деньги на любовницу, и разделю все до последней вилки.
— Ты не посмеешь... — он попытался придать голосу твердость, но вышло жалко. В памяти всплыл момент их свадьбы. Вадим тогда клялся быть рядом «и в болезни, и в здравии».
Она верила каждой букве. Она бы выходила его, если бы он пришел и просто сказал: «Вера, мне страшно».
Но он выбрал предательство. Он выбрал вышвырнуть ее, как отработанный материал, чтобы не тратить силы на объяснения. Она вспомнила, как после ее операции на аппендиците три года назад он ворчал, что ему приходится самому разогревать ужин.
Уже тогда в их отношениях пошли глубокие трещины, которые он заливал дорогим вином и чужим вниманием.
Ей стало тошно. Не от его болезни — от его ничтожности. Вера почувствовала, как внутри что-то окончательно перегорело. Это не была ненависть. Это была пустота. Свободная, чистая пустота, в которой больше не было места для него.
Вадим смотрел на нее, и в его взгляде читалась ярость пополам с беспомощностью.
— Что ты хочешь? — выдавил он.
— Квартиру — детям. Официальную дарственную. Сейчас, — Вера выпрямилась. — И ты остаешься здесь на время лечения. Под моим присмотром.
— Зачем тебе это? — он искренне не понимал.
— Чтобы ты видел каждый день, что ты потерял, Вадим. Это будет твое самое тяжелое лечение.
Она развернулась, чтобы уйти, но в этот момент в дверь позвонили.
На пороге стояла рыжеволосая женщина, и у нее в руках была точно такая же папка с логотипом онкоцентра.
В гостиной повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник в соседнем крыле кухни. Свет из панорамного окна падал на рыжеволосую женщину, застывшую в дверях.
На ней было пальто цвета спелой вишни и шарф, небрежно намотанный на шею.
Вера смотрела на ее руки — тонкие пальцы впились в край папки, точь-в-точь такой же, как лежала на их столе. В воздухе пахло талым снегом и дорогими сигаретами.
У Веры внутри все сжалось в тугой узел.
Она чувствовала себя зрителем в дешевом театре, где актеры забыли слова, но продолжают играть драму. Стены их «идеальной» квартиры вдруг стали казаться картонными декорациями, которые вот-вот рухнут, обнажив пыльную кирпичную кладку реальности.
Вадим не шевелился.
Он сидел, уставившись в одну точку на скатерти, и только жилка на его виске бешено пульсировала, выдавая его с головой.
Рыжая сделала шаг вглубь квартиры. Ее каблуки цокнули по плитке — резко, вызывающе.
— Вадим, ты почему не берешь трубку? — голос у нее был прокуренный, с хрипотцой. — Нам нужно обсудить вторую часть оплаты. Директор сказал, что за «онкологию» тариф двойной, особенно с липовыми печатями.
Вера почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Она медленно перевела взгляд с гостьи на мужа. Из папке, которую принесла женщина, торчал край листа.
Вера заметила знакомый логотип типографии в углу бланка, а не медицинской клиники.
Крошечный значок — буква «Т» в кружочке. Она видела такой же на визитках рекламного агентства, с которым Вадим сотрудничал полгода назад.
Пазл сложился с таким грохотом, что у Веры заложило уши.
Он не умирал.
Он просто разыгрывал спектакль, чтобы она, захлебнувшись жалостью и страхом, подписала отказ от имущества, лишь бы «не беспокоить больного».
Вера медленно встала. Она не кричала.
Она подошла к столу и взяла ту самую папку с «диагнозом».
— Вторая часть оплаты, значит? — Вера посмотрела на женщину в упор. — А вы, простите, из какого отделения? Театрального?
Рыжая осеклась. Она быстро взглянула на Вадима, ища поддержки, но тот продолжал молчать, вжав голову в плечи.
— Вадим, посмотри на меня, — Вера ударила ладонью по столу. — Посмотри мне в глаза!
Он поднял голову. В его взгляде больше не было страха болезни. Там была только крысиная злоба пойманного на воровстве человека.
— Я хотел как лучше, — прошипел он, нервно поправляя идеально стоящий воротничок рубашки. — Если бы мы делили все по-хорошему, суды затянулись бы на годы. А мне нужно развивать бизнес. Мне нужны свободные активы! Ты бы все равно не справилась с этой квартирой, Вера. Ты же ноль без меня.
— Как лучше для кого? — Вера усмехнулась, чувствуя, как горькая желчь подступает к горлу. — Ты подделал смертельную болезнь, чтобы ограбить собственного ребенка?
— Я не грабил! — он вскочил, опрокинув стул. Стул с грохотом упал на паркет. — Я просто оптимизировал процесс! Эта квартира — мой актив! Мой!
— Нет, Вадим, — Вера сделала шаг назад, подальше от его тяжелого дыхания. — Теперь это — улика.
Она достала телефон и нажала кнопку завершения записи диктофона.
— Наш адвокат будет очень заинтересован в этой «оптимизации». И опека тоже. Покушение на мошенничество в особо крупных размерах — как тебе такой диагноз?
Вадим побледнел по-настоящему. Он потянулся к ее руке, пытаясь выхватить телефон, но Вера увернулась, ударив его по запястью наотмашь.
— Не смей. Трогать. Меня.
В этот момент ей вспомнилось, как они выбирали эти обои.
Они смеялись, пачкали друг друга клеем, планировали, где будет стоять кроватка Алинки. Тогда Вадим казался ей скалой. Надежным плечом. Человеком, за которым можно идти в огонь.
Как же легко она позволила себя обмануть.
Она строила храм на песке, а «скала» оказалась гнилой корягой, прикрытой дорогим костюмом. Вера вспомнила все свои бессонные ночи, когда она переживала, что он задерживается на работе.
Она ведь молилась за него. За его успех. За его здоровье.
А он в это время сидел в офисе с этой… актрисой, обсуждая, как посильнее ударить ее под дых. Пустота внутри сменилась яростным, чистым светом.
Она вдруг поняла: она не потеряла мужа. Она избавилась от паразита, который годами пил ее силы.
Вадим стоял посреди комнаты, раздавленный собственной ложью.
— Уходи, — Вера указала на дверь. — Прямо сейчас. В чем есть.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул он.
— Имею. Я здесь прописана с ребенком. А вот ты… завтра я подаю иск о признании сделок по выводу средств недействительными. И о твоем «диагнозе» узнают все твои партнеры. Посмотрим, кто захочет вести дела с «живым трупом».
Когда дверь за ним закрылась, Вера подошла к окну и открыла створку. В комнату ворвался холодный, свежий ветер, выдувая запах чужого парфюма и лжи.
Она взяла телефон и набрала номер, который хранила в памяти пять лет.
— Привет, Максим. Ты говорил, что если мне понадобится лучший адвокат по разводам — я могу звонить. Я готова. Мы заберем у него все. До последнего кирпича.
Вера улыбнулась. Жизнь не просто продолжалась.
Она только что началась.