Морозный воздух, звонкий и колкий, словно осколки хрусталя, врывался в распахнутую настежь дверь детского сада «Солнышко», смешиваясь с теплым, сладковатым дыханием елки, запахом мандариновых корок и восковых свечей. Представление окончилось. В раздевалке царила восхитительная, шумная неразбериха: смех, возгласы родителей, старающихся обуть нетерпеливых снежинок и петушков, скрип упаковочной бумаги. Мишенька стоял у своего шкафчика, номер три, с белочкой, и не двигался. Руки его, еще не до конца смывшие белила заячьих лапок, крепко сжимали ребра огромной, невероятной коробки. Ему ее вручила сама заведующая, Валентина Павловна, после того как все артисты выстроились на прощальный хоровод.
— За прекрасного, самого прыгучего зайчика в истории нашего сада! — торжественно произнесла она, и ее голос, обычно такой строгий, звучал тепло и весело.
Коробка была легкой и одновременно невероятно весомой от значимости момента. Она вся искрилась под пленкой с новогодними блестками — красными, зелеными, золотыми. Сквозь прозрачное окошко, обрамленное елочками из фольги, виднелось сокровище: горы конфет в ярких обертках, словно драгоценные камни; упаковки печенья с рисунками; желто-зеленые бока пушистых киви и оранжевые шарики мандаринов, а на самом верху, как король на троне, лежал огромный шоколадный медальон в золотой фольге. Мишенька смотрел на это богатство и чувствовал, как внутри у него распускается огромный, теплый цветок восторга. Он был вне себя. Вне своего обычного, тихого, немного робкого «я». Он был Зайцем-Победителем, Героем, обладателем Новогоднего Клада.
— Миш, ты чего замер? Шапку надевай, дует! — раздался голос мамы. Она подошла, поправляя шарф на младшей сестренке Кате, которая, сосу свою варежку, с огромными глазами смотрела на сияющую коробку.
Мишенька медленно, благоговейно поднял на маму взгляд.
— Мам… Посмотри… Это все… мне?
— Тебе, тебе, нашему артисту! — улыбнулась мама, и в ее глазах Мишенька увидел ту самую гордость, которую он бессознательно и жаждал. — Покажи-ка, что там у тебя.
Он, не выпуская коробки из рук, присел, чтобы поставить ее на лавочку, и все трое склонились над сверкающей упаковкой. Катя потянула ручонку.
— Канфета! — восторженно прошептала она.
— Подожди, Катюша, это Мишина награда, — мягко остановила ее мама, но Мишенька тут же почувствовал прилив щедрости, широкой, как море.
— Я с ней поделюсь! — сказал он громко и четко. — И с папой. И с бабушкой. И… можно я Димке одну шоколадку дам? Он волком был, он тоже хорошо выл.
Мама рассмеялась, провела рукой по его взъерошенным после заячьих ушек волосам.
— Можно, конечно. Твоя награда — ты и решай. Но сначала доберемся до дома. Давай, одевайся быстрее, папа ждет в машине.
Одевание превратилось в сложнейший ритуал. Коробку нельзя было выпустить ни на миг. Пришлось действовать в четыре руки: мама натягивала на Мишеньку куртку, а он, зажав коробку между коленями, пытался просунуть руки в рукава, не уронив сокровище. Шапка съехала набок, но это было неважно. Наконец, он был готов. Выход на улицу стал триумфальным шествием. Порог детского сада он переступил, высоко неся коробку перед собой, как рыцарь священный грааль.
Мороз сразу ущипнул за щеки, но Мишенька его почти не чувствовал. Он видел, как другие дети и родители оборачивались, провожая его коробку восхищенными взглядами.
— Ух ты, смотри, какой подарок!
— Это тому мальчику, что зайцем был? Молодец, животинку играл!
— Мама, а мне почему такую не дали?
Эти обрывочные фразы долетали до него, как хвалебные фанфары. Он шел, стараясь не спотыкаться о сугробы, полный невозможного, распирающего счастья. Мама с Катей шли чуть сзади, и мама говорила:
— Осторожно, Миш, смотри под ноги, не урони.
Но он не уронит. Ни за что. Он донесет эту коробку до самого дома, откроет ее за столом, и тогда начнется настоящий праздник. Он уже представлял, как будет разворачивать каждую конфету, как почистит мандарин, и запах брызнет ему в лицо, как он отломит квадратик от большой шоколадки… Мысли путались, создавая сладкий, волшебный калейдоскоп.
У папиной машины, старенькой «девятки», засыпанной снегом, история повторилась. Как поместить коробку в салон, не повредив ее? Папа, выйдя, свистнул от удивления.
— Ничего себе трофей! Это тебе за художественное выступление? Давайте сюда, я на переднее сиденье поставлю, как пассажира.
Мишенька тревожно наблюдал, как отец бережно усадил коробку, пристегнув ее ремнем безопасности.
— Чтобы не упала, — серьезно объяснил папа, подмигивая сыну.
Дорога домой казалась бесконечной. Мишенька сидел сзади, рядом с Катей в ее детском кресле, но всем существом был там, впереди, рядом с заветной коробкой. Он видел, как новогодние огни города, гирлянды на деревьях и витринах, отражались в блестящей пленке, делая ее еще более волшебной.
— Пап, а можно ее сейчас открыть? Хоть чуть-чуть? — не выдержал он.
— В машине? Нет уж, — засмеялся папа, поглядывая в зеркало заднего вида. — Раскроешь — все конфеты по салону раскатятся, и мы будем их до лета из щелей выковыривать. Потерпи немного. Уже скоро.
— Миша, а какие там конфеты? «Белочка» есть? — спросила мама, обернувшись к нему.
— Есть! Я видел! И «Красная шапочка», и грибочки… И еще какие-то квадратные, в синей фольге…
— «Мишка на Севере», наверное.
— Да! И печенье с ягодой… И киви… Оно колючее, но внутри зеленое и с черными точечками, оно кислое?
— Немного, но вкусное, — успокоил папа. — И полезное. Значит, будет тебе витаминный запас.
Катя, наконец, дотянувшись до коробки, которую Мишенька все же взял на колени на последнем перекрестке, тронула ее пальчиком.
— Миша-а, — протянула она умоляюще.
— Потом, Катюша, дома, — сказал Мишенька с неожиданной для себя взрослой твердостью, но тут же добавил, — Я тебе самую красивую выберу. С розовой оберткой.
Наконец, родной двор, скрип тормозов, и долгожданное: «Приехали!». Коробку снова несли, как хрустальную вазу, через сугроб у подъезда, в лифт, где она заняла весь центр маленькой кабины, и, наконец, в квартиру. Теплый, знакомый запах дома — пирога, который пекла бабушка, и елки в гостиной — встретил их. Бабушка вышла в прихожую, вытирая руки об фартук.
— Ну что, наш артист вернулся? Ой-ой-ой! Что это за богатство?
— Ему за зайчика дали! — хором выпалила мама и Катя.
Мишенька, сняв валенки и даже не снимая куртку, пронес коробку в зал и поставил ее посредине большого стола, который уже был накрыт к ужину. Теперь, под светом люстры, сокровище заиграло всеми цветами. Он стоял и смотрел, задрав голову, чувствуя себя королем, фараоном, космическим путешественником, нашедшим на неизведанной планете сундук с драгоценностями. Все собрались вокруг: папа, мама, бабушка и Катя на руках у отца. Наступила торжественная тишина.
— Ну, хозяин подарка, — сказал папа, кладя ему руку на плечо. — Открывай. Мы все ждем.
Мишенька глубоко вздохнул. Его пальцы, теплые и еще немного липкие от конфетти, которые они разбрасывали на утреннике, потянулись к атласной ленте, стягивавшей крышку. Он медленно, чтобы продлить этот прекрасный миг, потянул за петельку. Лента развязалась и соскользнула. Затем — шелест снимаемой блестящей пленки. Звук, полный ожидания. Наконец, он взялся за картонные клапаны крышки. Они немного сопротивлялись, потом поддались. И…
Аромат.
Сладкий, густой, фруктово-шоколадный, пряный от имбирного печенья, цитрусовый — все смешалось в одном благоухании, которое ударило в лицо, ошеломив окончательно. Коробка была забита доверху. Аккуратно, словно бусины в шкатулке, лежали конфеты: шоколадные плитки, батончики, леденцы на палочках в виде снежинок. Печенье в красочных упаковках. Фрукты, уложенные в специальные картонные ячейки, чтобы не помяться — киви, мандарины, и даже несколько маленьких, ярко-желтых бананов, которых Мишенька сначала не разглядел. И на самом верху, как и было видно, та самая огромная шоколадка, круглая, с рельефным изображением Деда Мороза в санях.
Наступила секунда полного, благоговейного молчания. Потом Катя ахнула. Бабушка прошептала: «Господи, целый магазин!». Папа рассмеялся.
— Ну, теперь у нас продовольственный резерв до весны. Молодец, Миш! Видно, ты так зайчиком прыгал, что тебе весь мешок Деда Мороза отсыпали.
Мишенька не мог говорить. Он только улыбался, широко, до ушей. Он протянул руку и осторожно, как святыню, взял круглую шоколадку. Фольга холодно зашелестела под его пальцами.
— Эту… эту мы все вместе, — сказал он. — За праздничным столом. А сейчас… — его взгляд пробежал по содержимому. — Сначала мандарин! Чтобы пахло Новым годом. Потом… потом конфету «Белочку». И… мам, можно я Димке отложу вот эту, с орехом? Он говорил, что такие любит.
— Можно, можно, — кивнула мама, и глаза ее блестели. — Ты у нас не только хороший артист, но и щедрый душевно. Бабушка, давай поможем разгрузить это богатство. Часть в вазу положим на стол, часть на праздник оставим, а часть… в твою личную тайную кладовую, Миш. В твой шкафчик.
Началась приятнейшая процедура разбора даров. Мишенька, скинув наконец куртку, с серьезным видом сортировал конфеты по сортам, бабушка укладывала фрукты в вазу, мама отбирала печенье к чаю, а папа, присев на корточки рядом с сыном, комментировал:
— Вот эта, видишь, с вишневой начинкой, будет очень вкусная. А эта, пралине, — сладкая-сладкая. Осторожно с ней, а то зубы заболят.
Кате дали маленький мандаринчик, и она, счастливая, уползла в уголок ковра, старательно очищая его толстыми пальчиками. Мишенька же, выбрав обещанную «Белочку», развернул хрустящую фольгу и откусил половину. Шоколад, орехи, нежный помадный вкус… Это был не просто вкус конфеты. Это был вкус победы. Вкус признания. Вкус того, что он, маленький, тихий Мишенька, смог стать таким смелым и ловким зайцем, что все хлопали, и даже строгая Валентина Павловна улыбалась. Он жевал медленно, смакуя каждый момент этого дня: как надевал ушки, как прыгал под музыку, как прятался от «волка» Димы за бумажным сугробом…
— Ну как, заслуженная награда? — спросил папа, наблюдая за его блаженным лицом.
— Угу, — кивнул Мишенька, с трудом переводя дух от сладости и счастья. — Самая… самая лучшая конфета в мире.
***
Новогодние каникулы растянулись, как сладкая ириска, наполненная ожиданием чуда, катаниями с горки и визитами гостей. Но волшебство, как выяснилось, могло оборачиваться разными сторонами. После бурного первого дня знакомства с коробкой-сокровищем, мама, папа и даже бабушка разрешали Мишеньке брать по несколько конфет в день, строго после обеда. Это было справедливо и весело: ежедневный маленький ритуал выбора, шелест фольги, таяние шоколада на языке. Коробка, теперь стоявшая на верхней полке серванта, стала символом праздника, который можно было растягивать.
Однако в один из январских дней, когда солнце светило ярко, искрясь на слежавшемся снегу, родителям предложили давно запланированную поездку на лыжную базу с друзьями.
— Мы вернемся к вечеру, — сказала мама, натягивая лыжный костюм. — Ты с бабушкой побудь. Погуляете, почитаете, поиграете. Бабушка тебя накормит, она супчик вкусный сварила.
— А конфетку после супа можно? — тут же уточнил Мишенька, мысленно уже перебирая в серванте возможных кандидатов.
— Одну, — кивнул папа, завязывая шнурки ботинок. — Только одну, договорились?
— Договорились! — радостно выпалил Мишенька.
Бабушка, Валентина Семеновна, пришла заранее. Она была маминой мамой, и в ее характере железная воля сочеталась с непоколебимой уверенностью в собственной системе воспитания и здорового питания, выкованной за долгие годы работы медсестрой в детской поликлинике. Система эта не признавала компромиссов, особенно в вопросах сладкого.
Проводив родителей, Мишенька сразу направился к серванту.
— Бабушка, можно мне, пожалуйста, конфетку? Я сейчас суп быстрее всех съем!
— Какую конфетку? — строго спросила бабушка, поправляя очки на переносице. Она мыла посуду, и ее руки в резиновых перчатках замерли.
— Ну, из моей коробки. Мне за зайчика дали. Папа с мамой разрешили одну после еды.
Бабушка сняла перчатки, медленно вытерла руки и подошла к внуку. Она взяла его за подбородок и внимательно, как на медицинском осмотре, посмотрела ему в рот.
— Зубы показывай. Шире.
Мишенька, озадаченный, послушно раскрыл рот.
— Гм. Молочные. Хрупкие. Сахара им совсем ни к чему. И желудку твоему тоже. Видишь, — бабушка приоткрыла свой собственный рот, слегка оттянув губу указательным пальцем. — Видишь, сколько у меня зубов нет? И те, что есть, — золотые, фарфоровые, мосты.
Мишенька смотрел, завороженный и немного испуганный. Во рту у бабушки действительно было пусто и страшновато, сверкали непонятные металлические и белые вставки.
— Это все потому, что в детстве я сладкое ела! — с драматической внушительностью произнесла Валентина Семеновна. — Пряники, конфеты, сгущенку ложками. И вот результат. Не хочешь же ты ходить с такими зубами? Или вообще беззубым, как старичок?
Мишенька машинально провел языком по своим крепким, ровным зубкам. Мысль о том, чтобы они исчезли, была ужасна.
— Н-нет… — пробормотал он.
— Вот и умница. Поэтому ни о каких конфетах речи быть не может. Сахар — это белая смерть для ребенка. Особенно сейчас.
— Почему сейчас? — слабо попытался возразить Мишенька, чувствуя, как мечта о послеобеденной «Белочке» тает, как снежинка на теплой ладони.
— Потому что ты приболел. У тебя с утра нос шмыгает, и глаза блестят нездорово. На морозе был вчера — и простудился. А сладкое создает в организме благоприятную среду для микробов. Они его едят и размножаются в тысячу раз быстрее.
Это было уже совершенно непонятно и оттого еще страшнее. Мишенька представил себе толпу злобных, невидимых микробов, которые будут пировать на капле шоколада у него внутри и плодиться с ужасающей скоростью.
— Но… но мама с папой разрешили… — последняя попытка отстоять справедливость прозвучала совсем уже безнадежно.
— Мама с папой — они добрые, но недальновидные, — отрезала бабушка, направляясь на кухню. — Я отвечаю за твое здоровье сегодня, поэтому кормить и воспитывать буду так, как считаю нужным. Иди мой руки. Будем есть.
Обед превратился в испытание. Вместо обещанного вкусного супчика на столе стояла тарелка с густой, сваренной на воде овсяной кашей. Она была безмолвно-серая, без единого намека на масло или сахар. Рядом лежало очищенное яблоко, бледное и аскетичное.
— Каша — лучшая еда для выздоровления, — объявила бабушка, ставя перед собой тарелку с тем же самым. — Обволакивает, питает, силы дает. А яблоко — витамины. Ешь.
Мишенька ткнул ложкой в вязкую массу. Каша была безвкусной, пресной, она липла к небу и казалась бесконечной. Он с тоской посмотрел на сервант, за стеклом которого угадывались красочные очертания его коробки. Там было настоящее праздничное волшебство, а здесь — суровый будничный урок.
— Бабушка, а можно хоть чуть-чуть варенья? Или хоть соли? — тихо спросил он.
— Нельзя. Натуральный вкус продукта — вот что полезно. Привыкай.
Он ел, давясь, съедая ложку за ложкой под пристальным, одобрительным взглядом бабушки. Каждая ложка была напоминанием о несправедливости. Он же не просил всю коробку! Всего одну конфету. Обещанную. Его награду. Слезы подступили к глазам, но он сжал ресницы, чтобы не заплакать. Плакать из-за еды — стыдно. Но ведь это было не просто из-за еды. Это было из-за нарушенного слова, отобранного праздника, из-за страшных историй про зубы и микробов.
— Молодец, — похвалила бабушка, когда тарелка, наконец, опустела. — Вот теперь можно яблочко. Оно сладкое, природный сахар.
Яблоко оказалось кислым, зимним сортом. Мишенька жевал его, глядя в окно, где весело сверкал на солнце снег. Где-то там катались на лыжах его мама и папа, смеялись. А он тут, больной, наказанный кашей и лишенный своего законного маленького счастья. Это было невыносимо.
После обеда бабушка велела лечь в кровать — «для режима и чтобы пропотеть». Мишенька покорно залез под одеяло, но не спал. Он лежал и смотрел на потолок, чувствуя, как обида и тоска нарастают внутри, как те самые микробы из бабушкиной истории. Он не понимал, почему все так жестоко. Почему его награда, его главное достижение, вдруг стало чем-то плохим, опасным? Он же так старался, прыгал изо всех сил!
В дверь постучали. Бабушка впустила соседку, тетю Иру, с младшим сыном. Они зашли в комнату поздороваться.
— Ой, Мишенька, а ты чего в кровати? Заболел?
— Немного, — хмуро ответил он.
— А у меня для тебя гостинец, — тетя Ира достала из сумки небольшой, красивый леденец на палочке в виде сердечка. — За твоего зайчика еще раз! Я вчера Диме своему рассказывала, как ты выступал, он тоже восхищался.
Мишенька оживился и потянулся было за леденцом, но тут раздался голос бабушки, твердый, как сталь:
— Ирочка, спасибо большое, но нельзя. Он простужен. И вообще, сладкое детям до семи лет в моем присутствии противопоказано категорически. Вы не обижайтесь.
— Ой, Валентина Семеновна, да один леденец! — засмеялась тетя Ира, но смех ее звучал неловко.
— Один леденец — это рассадник кариеса и лишний раздражитель для слизистой. Спасибо. Мы его потом, когда выздоровеет. — И бабушка взяла леденец из рук ошарашенной тети Иры и решительно поставила на тумбочку, далеко от Мишенькиной кровати.
Когда гости ушли, в комнате повисла гнетущая тишина. Мишенька больше не мог сдерживаться. Тихие, предательские слезы покатились по его щекам и утонули в подушке. Он плакал беззвучно, от беспомощности и чувства, что его мир, такой сладкий и справедливый еще утром, рухнул.
— Что это? — услышал он бабушкин голос. Она стояла в дверях. — Плачешь? Из-за конфеты?
Он не ответил, только всхлипнул, уткнувшись лицом в одеяло.
— Эх, детка… Не понимаешь ты, что для твоего же блага. Вырастешь — спасибо скажешь.
Она подошла, села на край кровати, положила свою шершавую, но теплую руку ему на лоб.
— Не горячий, слава Богу. Значит, каша помогла. Хочешь, я тебе сказку расскажу? Про умного медвежонка, который не ел сладкого и вырос самым сильным в лесу.
— Не хочу, — сквозь слезы выдавил Мишенька. — Хочу… чтобы мама и папа приехали.
— Приедут, не скоро еще. А ты спи. Сон — лучшее лекарство.
Бабушка ушла, прикрыв дверь. Мишенька лежал в полумраке. Его взгляд упал на тумбочку, где красовался брошенный леденец-сердечко. Он блестел в полосе света из-за шторы, манил, дразнил. Это было слишком. Это была настоящая пытка. Он был наказан, лишен своего, и теперь даже чужой, добрый подарок был так близко и так недосягаемо.
Он тихо слез с кровати, подошел к тумбочке. Леденец был холодный, гладкий. Он поднес его к носу — пахло клубникой, искусственной, но такой праздничной. Рука дрожала. Бабушка могла войти в любой момент. Но обида и желание были сильнее страха. Быстро, как мышь, он юркнул обратно в кровать, спрятав леденец под одеяло. Он не стал его есть. Он просто сжимал его в ладони, чувствуя твердый, холодный комочек, символ отвоеванной у сурового мира маленькой несправедливой победы. Он держал его, и слезы постепенно высыхали. Он не был больше беспомощным. У него был секрет. Маленький, кисло-сладкий, запретный секрет, который он ни за что не отдаст. И когда мама и папа вернутся, он все им расскажет. Все. И про зубы, и про микробов, и про кашу, и про то, как бабушка отняла у тети Иры леденец. А они поймут. Они обязательно поймут.
***
Тихий вечер, пропитанный запахом гречневой каши без масла и сахара, взорвался громким хлопком входной двери, смехом и скрипом снега на подошвах. Мишенька, с трудом проглатывающий последнюю ложку безвкусного ужина, сорвался с места, опрокинув стул. Весь его день, длинный, серый и обиженный, сжался в один тугой комок в горле, готовый вырваться наружу.
— Сиди спокойно! Не воспитали ребенка, не умеет за столом вести себя! — резко одернула его бабушка Валентина Семеновна, но он уже не слышал. Он мчался в прихожую, где пахло морозом, хвоей и счастьем.
Первой в дверь шагнула мама, Алена. Её щёки горели румянцем от быстрой ходьбы и мороза, глаза сияли от удовольствия после катания.
— Сыночек! Мы дома! — радостно выдохнула она, наклоняясь, чтобы расцеловать его.
Но вместо того, чтобы броситься ей навстречу, Мишенька замер, как вкопанный. Его лицо, бледное и осунувшееся за день, исказила гримаса такого глубокого, немого страдания, что улыбка мгновенно сошла с материнских губ. Из его широко раскрытых глаз, словно из переполненных чаш, потекли крупные, тяжёлые слёзы. Он не плакал, он истекал обидой.
— Миша?! Господи, что случилось? — Алена опустилась на колени, охватывая его лицо ладонями. Её пальцы нащупали влагу на его щеках. — Ты плачешь? Почему? Ты ударился? Заболел?
Папа, Павел, заходя следом и отряхивая снег с куртки, сразу насторожился, увидев эту картину.
— В чём дело, командир?
Мишенька не мог выговорить ни слова. Он только судорожно вздыхал, глотая воздух, и тыкался мокрым лицом в мамино плечо.
В дверном проёме, ведущем на кухню, возникла монументальная фигура Валентины Семеновны. Она стояла, вытирая руки о фартук, с выражением спокойного, даже слегка презрительного превосходства.
— Успокойтесь, не делайте из мухи слона. Немного покапризничал сегодня. Не хотел полезную еду есть. Безобразие, конечно, но что поделаешь — избаловали.
Алена медленно подняла голову. Её глаза, ещё секунду назад полные тревоги и нежности, стали холодными и острыми, как ледяные сосульки.
— Капризничал? — её голос прозвучал тихо, но с таким металлическим оттенком, что Павел невольно сделал шаг ближе. — Он целый день плакал, судя по всему. Это вы называете «капризами»?
— Алена, не драматизируй. Поплакал и перестал. Детям иногда и поплакать полезно, нервы сбрасывают. Зато поел хорошей, здоровой пищи. Каша гречневая, яблоко. Ничего сладкого, никакой химии.
Слово «сладкое» словно включило в Мишеньке тумблер. Он вырвался из маминых объятий и, заливаясь новыми слезами, выкрикнул, обращаясь к матери:
— Она… она не дала! Ни-че-го! Ни одной конфетки! И зубы свои страшные показывала! Говорила, что они все сгнили от сладкого! И что у меня тоже выпадут! И микробы… микробы в животе от шоколада плодиться будут и кусаться!
Каждое его слово било, как молоток по наковальне. Алена поднималась с пола медленно, словно против огромного давления. Её лицо было белым, губы плотно сжаты. Она смотрела на свекровь не мигая.
— Это правда? — спросила она ледяным тоном, в котором не было вопроса, а было лишь требование подтвердить чудовищность услышанного.
— Правда в том, что я уберегла ребёнка от вреда, — с вызовом ответила Валентина Семеновна, выпрямив спину. — Вы, молодые родители, только и думаете, как бы угодить, потакать. А о последствиях не задумываетесь. Сахар — это зло. Я ему наглядно, на своём примере, показала, к чему это приводит. Профилактика, так сказать.
— Вы что, с ума сошли?! — голос Алены сорвался на крик. Это был не просто крик, это был вопль загнанного в угол зверя, чьего детёныша тронули. — Вы показали четырёхлетнему ребёнку… свои зубы? И рассказали, что это из-за конфет? Вы запугали его до истерики! Как вы могли?!
Продолжение здесь:
Можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Друзья, с наступающим! Рады, что вы с нами!
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)