Летнее утро в сибирской тайге выдалось тихим и обманчиво мирным. Золотистый свет пробивался сквозь листву, влажный аромат сосновых иголок щекотал ноздри, а кузнечики начинали свой утренний оркестр. Павел стоял посреди просеки, ошеломлённый. В его сознании всё ещё бушевали вопросы: где он? когда он? почему всё кажется не просто реальным, а слишком знакомым, как будто он уже был здесь, только не в этой одежде и не в этом теле.
Глухой стук копыт нарушил утреннюю тишину. Из леса неспешно выехала повозка, запряжённая лошадью. На козлах сидел седой извозчик в потертом армяке, с орлиным носом и умными, пронизывающими глазами. Он натянул вожжи и остановился в нескольких шагах от Павла, оценивающе глядя.
— Потерянный, значит, — негромко сказал он, словно утверждая, а не спрашивая. — Бывает. Подсядешь?
Павел, всё ещё пребывая в смятении, молча кивнул и взобрался на повозку. Колёса заскрипели по тропе, и вскоре лес начал меняться.
— Раньше тут было иначе, — продолжил извозчик, не глядя на Павла. — Место было священным. Магия здесь текла в земле, в воде, в дыхании зверей. Но всё изменилось, когда люди решили приручить молнию.
С каждым его словом лес словно откликался. Из-за деревьев поднимались лёгкие голубоватые сполохи, шепотом оживали листья, на коре деревьев вырисовывались древние символы, будто выгравированные дыханием ветра. Воздух начал мерцать, и между ветвями появились образы: огромные животные, которых уже нет; духи, обнявшие деревья; молнии, запертые в стеклянных шарах.
— Они строят лагерь, хотят обуздать силу неведомого. Говорят — ради прогресса. А ты… — извозчик замолчал, повернув голову и глядя прямо на Павла. — Ты был среди них. Но ты ушёл. Или тебя заставили уйти. Или ты сам себя изгнал. Кто ты теперь, Павел? Помнишь ли ты, кем был тогда?
Павел отшатнулся от этих слов, сердце сжалось. Он не знал, что сказать. В груди словно что-то зашевелилось, тёплое и страшное одновременно.
— Но ты ведь и есть тот, кто может изменить всё, — продолжал старик. — Тот, кто был причиной. Или станет решением.
— Я? Но я ничего не понимаю. Я же не из этого времени. Я…
— Неважно. Магия не спрашивает, готов ли ты. Она просто приходит — или уходит. И сейчас она ушла. Из-за того, что ты, или те, кого ты знал, нарушили Завет. Срубили Древо в центре леса, рассмеялись над Дедом Стужи, пустили ток в сердце земли.
Ветки опали, воздух сгустился, как перед грозой.
— Но ещё не всё потеряно. Ты уже собрал первую нить. То, что нашёл в вокзале — проба. Ключ к твоей памяти. Но есть три части, три дара, разбросанных по этому миру. Только собрав их, ты сможешь призвать Восстановление.
Извозчик протянул Павлу свёрток. В нём была пергаментная карта с выцветшими знаками и строка, написанная углём:
«Ты найдёшь перо Исида в сердце зверя, чашу Тота в отражении без воды и сердце Осириса, спрятанное в том, кто не жив и не мёртв.»
— Ты должен найти эти части. Они пробудят то, что спит в тебе. Но путь опасен. Не все захотят, чтобы ты вспомнил правду.
Павел молчал. Извозчик исчез, как мираж. Повозка растворилась между деревьев. И снова он остался один — но уже не таким, как прежде. Его взгляд задержался на карте. Тепло от старого амулета в кармане усилилось. Где-то впереди его ждала судьба, которую он сам, возможно, и создал.
А может — которую ещё только предстояло совершить.
***
Что же это за великое дело, которое предстояло совершить? Раньше максимум поездка в другой город на поезде, что же предстоит?
Павел понял силу амулета, он впервые почувствовал свободу, от которой захватывало дух. Не просто путешествие — бегство из реальности, а право на движение сквозь ткань времени и пространства. Он закрыл глаза, прижал амулет к груди — и ветер, пахнущий сухой землёй, ударил ему в лицо.
Он стоял посреди пыльных развалин. Перед ним — каменные колонны, покрытые иероглифами, между ними — пламя факелов, танцующее на закате. Древний Египет. Храм Осириса. Воздух был плотным, полным песка и жара, как дыхание времени. Тени вытягивались по земле, и в них уже двигались фигуры.
Павел сделал шаг — и из прохода вышли жрецы. В их руках — серпы, копья, посохи с головами шакалов. Лица скрыты под масками. Они не говорили, но будто пели древнее заклинание, и с каждым их шагом земля начинала вибрировать.
Павел выхватил из-под куртки свой артефакт, но он не светился. Сердце стучало, страх парализовал. Он отступал, а фигуры наступали, замыкая кольцо. В какой-то момент он споткнулся и упал на колени. Его охватил ужас. "Зачем я здесь? Я не боец… Я не герой…"
— Ты пришёл за сердцем Осириса, — прогремел голос, казалось, из самого неба. — Но оно не спрятано в сундуке. Оно спрятано в тебе.
Павел бросился в бой. Он метался между жрецами, пытался отбиться, кричал от ярости, бил, как мог. Но удары скользили мимо, как через дым. Каждый его выпад ослабевал, каждый удар по нему становился всё тяжелее. Его повалили. Он лежал на спине, лицо в песке, тело гудело от боли.
"Так вот она — смерть?" — подумал он. Не с героическим финалом, а в одиночестве, в пыли древней пустыни. Но в этом страхе он вдруг почувствовал… тишину. Отрешённую и ясную. И в этой тишине — правду.
Он всю жизнь боялся. Не смерти, а жизни. Ошибок. Позора. Неопределённости. И вот теперь, когда терять уже нечего — стало легко.
Он поднял голову. Жрецы застыли, как марионетки. Он услышал своё дыхание. Внезапно он увидел свои страхи — они материализовались перед ним: маска жреца обратилась в строгого учителя, другой — в отца, третий — в собственное отражение.
— Боишься
Он встал.
— Достоин. Потому что иду. Потому что не бегу.
Словно раскололась невидимая оболочка. В груди стало жарко. Павел шагнул вперёд — и страхи отступили. Маски треснули, разлетелись пеплом. Жрецы попятились. А потом — опустились на колени, склоняясь в поклоне.
Из центра храма взвился огненный вихрь. И когда он стих, на каменном пьедестале появился рубин, переливающийся внутренним пламенем. Павел подошёл, протянул руки — и пылающее сердце Осириса легло на ладони.
Он больше не боялся. И понял: делать так, как подсказывает сердце — это и есть смелость. Не подчиняться страху. Не откладывать жизнь. Он вышел из храма с новой решимостью. Один предмет найден. Осталось два.
