Привет, друзья! Сегодня я, Барсик, с историей о нашем соседе Петре Николаевиче и его кошке Мурке. Устраивайтесь поудобнее, приготовьте чашку чая и читайте!
***
Иногда жизнь вдруг выворачивается, как старый карман, – внутри крошки, фантики, забытые рубли и ощущение, что ты сам стал чем-то ненужным, отжившим. Вот и у меня получилось: вроде бы всё было – любимая женщина, дочь, работа, которой честно отдал тридцать лет...
А потом – никого. Ворох фотографий на полке, давний блокнот с адресами, на которые уже давно никто не пишет письма.
Когда жизнь теряет ритм, этот тук-тук в груди, что гнал вперёд десятки лет, всё вокруг будто тускнеет. Меня зовут Пётр Николаевич, мне шестьдесят восемь. Не знаю, где кончается возраст, а где начинается одиночество. Наверное, всё давно переплелось – и не разобрать.
Год назад я ушёл на пенсию. Ох, как я этого боялся… Ночами лежал, глядел в потолок, и не верилось – всё, больше не надо каждое утро собираться на службу, спешить, опаздывать, ворчать на начальство, строить планы к отпуску. Всё – поставил точку в трудовой книжке и за порог, в неизвестность.
Жена моя, Ольга, покинула меня двумя годами раньше. Честно говоря, весь этот последний год после неё я, словно растворился, – никому ненужный, невидимый даже себе.
Дочь живёт на другом конце городе, приезжает редко, внук растёт. Иногда звонит, чтобы спросить:
– Пап, как ты там? Всё ли хорошо?
А что отвечать?
– Всё? Или что проснулся сегодня раньше, чем будильник?
Всё никак не могу привыкнуть – тишина, даже радио раздражает. Ничто не заменит живых голосов, смеха на кухне, запаха духов и маминых булочек…
Самому себе вслух не скажешь:
– Ты остался один, Пётр.
Но это ведь правда.
Друзья? Да, есть – остались кое-кто, но встречаемся всё реже. Один в больнице, другой переехал к сыну, третий просто пропал из виду. А я – дома, наедине с часами, что тикали когда-то под Олиной рукой, и с чашкой, остывающей к полудню.
Теперь я растворён в этих днях, сам для себя непонятен, лишний, прозрачный. Так бы, наверное, и тянул до конца, если бы не… кошка.
***
В тот четверг я особо ничего не ждал. Безразличие тянуло к себе, словно подушка, – мягко, но безжалостно. В дверь позвонили. Открываю – Тамара Васильевна, соседка с третьего:
– Петр, помоги, выручи! Ну, правда, больше некого попросить.
Она всегда говорит скороговоркой, будто боится, что собеседник выслушает и успеет отказаться.
– У меня, видишь, давление, в больницу кладут... Давай ты возьмёшь к себе мою Мурку? Ну, ненадолго, пока я не поправлюсь...
Я было встрепенулся – «кошка?!» – а потом махнул рукой:
– Пусть поживет, мне живность не помешает. Всё же кто-то будет в квартире, кроме воздуха.
Так у меня появилась Мурка. Четырёхлетняя, полосатая, с янтарными глазами – глянула на меня снисходительно, хвостом вильнула, будто оценив, и прошмыгнула в коридор. Новосёл, ничего не скажешь.
У меня и мысли не было, что эта наглая морда перевернёт мою жизнь. Или – аккуратно склеит то, что разлетелось по углам.
Первое утро с Муркой оказалось совсем другим. Я проснулся раньше обычного – не от будильника, не от сериала в телевизоре, а от едва слышного цоканья коготков по паркету. Открыл глаза: тонкий луч солнца распластался на ковре, а посередине – Мурка.
Греется, смотрит на меня в упор, как будто говорит:
– Ну что, хозяин, завтрак будет?
Соседская миска – розовая с надписью «Мурчик» – заняла почётное место на полу. Я вдруг заметил: вот ей просто нужно есть, быть рядом.
Ей не важны мои прежние заслуги, мои обиды и потери. Мурка принимала меня таким, какой я есть. Беспокойный, неуклюжий, ворчливый иногда – это уж точно.
Поначалу было неловко. Я даже пытался с ней разговаривать, как с человеком:
– Ты где целый день носилась? Опять на батарее спала?
Мурка молчала, но иногда её мордашка вытягивалась так, что мне казалось, она сейчас всё расскажет: про улицу, про то, сколько раз на неё шипела соседская Сонька, про удобство моего кресла.
Забавный эффект – начнёшь с кошкой болтать, и сам вдруг рассказываешь то, что ни детям, ни друзьям не скажешь. Пронизанным воздухом тишины делишься своим одиночеством с той, кто цинично трет мордой твою щеку.
Дочь звонила через день – спрашивала, как самочувствие, проверяла, не забыл ли принимать лекарства. Я в первые дни молчал о Мурке. А потом вдруг поймал себя на мысли – хочется похвастаться:
– Настя, представляешь, завтракаю я – и тут ко мне…
– Новая женщина? – шутит по ту сторону, но голос у дочки добрый.
– Можно сказать и так, – улыбаюсь. – Кошка у меня теперь, Мурка. Соседка на время оставила.
– О! Теперь у тебя хоть кто-то живой в квартире, – смеётся, и я тоже смеюсь.
***
В этот момент почувствовал: меня кто-то снова ждёт дома. Смешно, да? Всего-то полосатое существо, но как тепло стало от этих перемен. По вечерам мы смотрели телевизор – она на моих коленях.
Я наливал себе чай, ей – молоко. И дольше чем обычно задерживался на кухне: вдруг, где крошка осталась, вдруг мисочка пуста… Оказалось, когда заботишься, – возвращается вкус к жизни.
– Мурка, ты как считаешь, мне костюм стоит в химчистку отнести? Или и так сойдёт? – спрашиваю её, вглядываясь в свои брюки, а она мимо – на окно.
Молчит, хвост метёт занавеску, как веник.
Я начал оставлять открытую форточку – вдруг ей захочется понюхать весну: воздух пах ну прямо как тогда, когда мы с Олей только переехали сюда, и на подоконнике стояли герани…
Ах, Оля. Мурка не знала Олю, но слушала меня, когда я в полголоса рассказывал ей про ту обожженную кастрюлю, про весёлую возню на кухне, как дочка была мала и бежала к столу, когда ее звали.
Потихоньку в доме становилось всё уютней. Продавец хлеба стал улыбаться мне в магазине шире – наверное, потому что я стал покупать ряженку для «гости». Вечером пил чай, а Муська мурлыкала у меня на коленях.
Я стал чаще улыбаться. Даже самому себе в отражении.
Однажды, когда уже привык к нашим с Муркой тихим вечерам, в дверь раздался звонок. За порогом – дочь, Настя:
– Пап, привет… Решила заглянуть.
На лице – настороженность, в глазах – городская усталость. Я приглашаю, разувается неловко, как школьница.
– Ой, это и есть Мурка?!
– Да. Скоро отдам, соседка поправится, – будто бы оправдываюсь, – хотя чужая ли она уже?
Настя гладит Мурку, улыбается – и вдруг, как в детстве, просится на кухню пить чай.
Мы пьем, она рассказывает о сыне, работе, вечной беготне. Мурка трётся у Настиных ног, как будто признаёт её за «часть стаи». Я замечаю: как же мне не хватало этих разговоров! Просто чтоб рядом – дочка, хоть ненадолго.
– Пап, а ты теперь не такой грустный. Как тебе живётся?
Тут ком подступает к горлу. Что ответить? Пока Мурка у меня, – хорошо.
***
Шли недели. Я с удивлением замечал: привычка заботы, когда кто-то ждет дома, – это крохотный огонёк, который расцветает из маленькой спички. Лоток почистил – и о себе вспомнил. Покормил – и самому аппетит вернулся. Рука потянулась почесать за ушком – а вдруг и себя прошу простить старые обиды, за то, что отпустил, не сказал, не удержал.
Соседкино «ненадолго» затягивалось. Я уже понял – боюсь расставания. Но не признавался себе в этом.
Иногда по ночам сидел на кухне, смотрел, как Мурка крутится клубком на кресле. Казалось, и вовсе не кошка это, а само маленькое сердце – живое, доверчивое, стучит у моей груди. Пока держу его в ладонях, знаю, что я не одинок.
В одно холодное апрельское утро раздался пронзительный звонок в дверь. На пороге стояла Тамара Васильевна, соседка. Глаза у неё были тревожные, но светлые, как небесная акварель, и в руках – клетчатая сумка.
– Ну вот, Пётр Николаевич, пожалуй, пора забирать мою Мурку, – сказала она негромко, не глядя в глаза.
Я сглотнул. В груди что-то скукожилось, будто всё тепло этим утром ухнуло за окно вместе с мартовским снегом.
Мурка тут же подошла к порогу, зевнула, потянулась привычно, как после утреннего сна, –и подошла к Валентине Сергеевне. Смотрела она на неё с осторожной радостью, а потом обернулась ко мне. Просто посмотрела – такими огромными янтарными глазами, что, если бы могла, сказала бы человеческим голосом: «Спасибо, хозяин».
Я стал метаться по квартире: где сумка, где её мячик, где мышка плюшевая? Всё собирал, чтоб отдать с ней, – лишь бы оттянуть момент, не отпускать по-настоящему.
– Тамара, подождите минутку… – заикаюсь вдруг, сам не зная, зачем.
– Может, она ещё немного у меня побудет? Вы посмотрите, как вам будет дома, не тяжело ли одной, а потом, если захотите…
Тамара Васильевна оторопела, но рассмеялась тихонько, покачала головой.
– Да знаю я, Пётр Николаевич… Вы привязались к ней, видно же. А я… Я тоже за это время многое поняла. Пусть поживёт пока. Да вы друг без друга теперь – как двойные часы: только вместе и идут.
Облегчение хлынуло по жилам, будто кто дверь нараспашку распахнул и впустил весну. Я поблагодарил соседку – неловко, с рыдающей улыбкой, слишком эмоционально для мужчины, но… так надо.
***
После этого разговора я много думал. Было непривычно признавать себе – я ведь боялся снова привязаться к чему-то живому. Было страшно, что заберут, что потеряешь. А оказалось, я снова могу – могу заботиться, смеяться, ждать вечера…
В ту ночь Мурка спала рядом, крепко прижавшись к моему боку. Как в детстве, когда за окном страшно, а мама рядом – и уже спокойно.
Утром я позвонил дочери:
– Настя, приезжай на выходные, привози внука. Я суп сварю, Мурка соскучилась.
– Пап, ты какой-то другой стал, – рассмеялась Настя.
– Весёлый ты теперь. Неужели дело в кошке?
А я слушал, как в трубке её голос звенит весенним колокольчиком. И спасибо этой полосатой морде, что в дом вернулась жизнь.
Прошёл ещё месяц. Мурка осталась у меня – и вроде бы всё по-старому, но нет! Оказывается, одиночество – не приговор, если хоть кто-то рядом дышит и мурлычет. В доме теперь пахнет супом, булочками из магазина и чистотой, и даже покрывало на кровати лежит по-особому – так, как любила моя Оля.
Порой по вечерам я смотрю на Мурку и думаю: сколько же у нас в жизни этих линий – параллельных, касательных, пересекающихся… А важно одно – найти того, кто дождётся тебя, хоть молча, хоть мурлыча, хоть просто рядом.
Возможно, вы пропустили эти рассказы:
Подпишитесь на мой канал!
Теперь я делюсь информацией и в телеграм
Хозяевам пушистиков, которые беспокоятся о своем здоровье, полезно заглянуть СЮДА