Один миллион семьсот двадцать четыре тысячи рублей. Столько, оказывается, стоила её материнская любовь. Сын посчитал. Пятнадцать лет считал — и вернул. До копейки.
Ольга Семёновна открыла глаза в темноте. Половина четвёртого ночи. Телефон завибрировал — раз, другой. Она схватила его, прищурилась на яркий экран.
«Поступили средства на карту. 1 724 000 рублей».
Сердце ухнуло куда-то вниз. Она чуть не выронила телефон. Потом он снова завибрировал.
«Мама, ты спишь?»
Звонок от Андрея.
— Алло? — голос сел.
— Мам, ты видела?
— Вижу. Но ничего не понимаю. Что это?
— Это я тебе перевёл. Всё, что ты мне давала эти годы. Я посчитал.
Она молчала. Слова застряли где-то в горле. Он продолжал — голос ровный, даже торжественный:
— Я всё записывал, мам. С самого начала. Когда ты мне на квартиру помогла, потом на свадьбу, машину, внукам на няню. Всё. Каждый рубль. Я хочу, чтобы ты знала — я помню. Это не долг, это благодарность. Я не хочу, чтобы ты думала, что я воспринимал всё как само собой разумеющееся.
В груди сжалось так, что стало трудно дышать. Она села на кровати.
— Андрюша, зачем? Я же тебе не в долг давала.
— Я знаю, мам. Но я хочу быть честным. Понимаешь? Я вырос. Должен отвечать за то, что взял. Всё вернул. Теперь мы квиты.
Квиты.
Это слово застряло в ушах и звенело — противно, назойливо.
— Андрюша, какие квиты? Я от сердца помогала. Я же мать.
— Ну вот, я всё вернул. Теперь у меня нет этого груза. Спасибо, мам. Спи, поговорим днём.
Он отключился.
Ольга Семёновна сидела в темноте и смотрела на телефон. Цифра на экране светилась, как издевательство. Один миллион семьсот двадцать четыре тысячи. Он считал. Пятнадцать лет — считал.
Когда Андрей женился, ей было пятьдесят два. Работала бухгалтером в школе — зарплата небольшая, но жила скромно, откладывала. Андрей с Леной после свадьбы снимали однушку за двадцать пять тысяч в месяц, и она видела, как у сына горели глаза от желания иметь своё жильё.
— Мам, понимаешь, если буду копить сам — до пенсии не накоплю, — говорил он тогда, сидя у неё на кухне. — А ипотеку страшно брать. Столько лет платить.
Она посмотрела на него и решила. У неё была двушка в старом районе — ей одной хватало. Продала, купила однокомнатную поменьше, разницу отдала сыну. Четыреста восемьдесят тысяч — на первоначальный взнос. Он тогда обнял её, прижался лбом к плечу.
— Спасибо, мамочка. Никогда не забуду.
И правда не забыл. Записал, оказывается.
Потом свадьба. Он хотел скромно, но Лена настаивала на ресторане. Ольга Семёновна помогла — восемьдесят тысяч. Потом машина: старенькое «Рено», сломалась коробка передач. Приехал расстроенный.
— Мам, на ремонт нет. А без машины на работу не добраться.
Восемьдесят пять тысяч отдала тогда. Без разговоров, сняла с накопительного счёта.
Родились близнецы — Маша и Костя. Лена хотела выйти на работу пораньше, нужна была няня. Ольга Семёновна платила по тридцать тысяч в месяц больше года. Потом мелочи: то кружки детям, то в садик доплатить, то летом семью на море отправить.
Она никогда не считала. Зачем? Это же сын, её единственный Андрюшка. Давала, потому что могла. Потому что любила. Потому что видела, как ему тяжело, как Лена уставала, как дети росли. Ей казалось — это нормально, помогать детям. Все так делают.
А он, оказывается, всё записывал.
Утром встала разбитая. Голова раскалывалась. Позвонила на работу, сказала — заболела. Первый раз за три года взяла больничный. Села за стол, налила чай и смотрела в чашку.
Андрей написал в одиннадцать: «Мам, как ты? Не обиделась?»
Обиделась. Да что там — внутри всё выгорело, как после пожара.
Он приехал вечером. Без звонка, открыл своим ключом. Вошёл, поставил на стол пакет с продуктами.
— Борщевого набора тебе взял. И фруктов.
Она посмотрела на пакет и захотела заплакать.
— Андрюша, садись. Поговорим.
Он сел напротив. Лицо спокойное, даже довольное. Будто гору с плеч скинул.
— Мам, ты чего не рада? Думал, обрадуешься. Я же всё вернул.
— Зачем ты считал? — выдавила она. — Я же не в долг давала.
— Мама, ну пойми. Я взрослый мужик, сорок один год. Не могу всю жизнь быть в должниках. Хочу чувствовать себя свободным. Заработал, накопил, отдал. Теперь всё честно.
— Честно, — повторила она. — Значит, пятнадцать лет жил с мыслью, что должен?
— Ну да. А как иначе?
Она встала, подошла к шкафу, достала коробку из-под обуви. Там лежали старые фотографии. Вытащила одну — Андрей лет десяти, в футболке, улыбается, держит мороженое.
— Вот тут тебе десять. Помнишь, мы тогда в Сочи ездили? Полгода копила на эту поездку. Работала в две смены. Ты просил каждый день мороженое — и я покупала. Не спрашивал, сколько стоит. Просто был счастлив. А мне было приятно видеть тебя счастливым.
Андрей молчал. Она показала другую фотографию.
— А тут тебе пятнадцать. Хотел новый телефон, как у всех в классе. У меня тогда задержки по зарплате были, но всё равно купила. Ты обнял меня и сказал, что я самая лучшая мама на свете. Ты тогда считал?
— Нет, — тихо ответил он.
— Вот и я не считала. Никогда. Потому что это не бизнес, Андрюша. Это любовь. Когда ты начал считать?
Он смотрел в стол.
— Когда женился. Лена сказала — нужно записывать, сколько берём. Чтобы потом недоразумений не было.
— Лена сказала.
— Да. Она правильно говорит, мам. Умная женщина. Научила меня быть ответственным. Я глава семьи, мне о репутации думать надо.
Ольга Семёновна засмеялась. Зло, невесело.
— Репутация. У своей матери — репутация. Я тебе что, кредитор?
— Мам, ну при чём тут?..
— При том, что я помогала от сердца. Никогда не думала, что ты должен. Мне в голову не приходило. А ты, оказывается, пятнадцать лет жил с мыслью о долге. Каждый раз, когда приезжал, думал — сколько должен?
Андрей встал, нервно прошёлся по кухне.
— Мам, ну чего разбушевалась? Я хорошее дело сделал. Вернул деньги. Теперь всё чисто между нами. Общаемся не из-за денег, а просто так.
— Мы и раньше общались просто так, — сказала она тихо. — По крайней мере, я так думала.
Он вздохнул, посмотрел на часы.
— Мне пора. Лена ждёт. Договорились, что приеду и всё объясню. Она говорит — ты должна понять: мы взрослые люди и живём по своим правилам.
— Передай Лене спасибо за науку. Иди.
Он ушёл. Она осталась сидеть на кухне и смотреть на пакет с продуктами. Борщевой набор. Принёс ей борщевой набор — будто она сама себе борщ пятнадцать лет сварить не могла.
Неделю не брала трубку. Андрей звонил каждый день, писал: «Мам, ну давай поговорим», «Мама, не понимаю, в чём проблема», «Ты же всегда говорила, что хочешь, чтобы я был самостоятельным».
Самостоятельным. Господи, о чём она просила? Просила быть счастливым. Приезжать, обнимать, рассказывать про внуков. Не про деньги же.
На восьмой день приехала Лена. Сама, без Андрея. Ольга Семёновна открыла дверь — молча прошли на кухню.
— Ольга Семёновна, не понимаю, почему вы так реагируете, — начала Лена сразу, без прелюдий. — Андрей сделал достойный поступок. Показал, что он взрослый человек, отвечающий за свои действия. Разве это плохо?
— Лена, а у тебя есть мама?
— Есть. А что?
— Она тебе помогала когда-нибудь?
— Конечно. И что?
— А ты ей возвращала?
Лена растерялась на секунду, потом выровнялась:
— У нас с мамой другие отношения. Мы не обсуждаем деньги.
— Вот и у меня с Андреем были такие же. Пока ты не научила его считать.
Лена вспыхнула:
— Я его научила быть мужчиной. Он всю жизнь был маменькиным сынком, бегал к вам по первому зову, думал, что вы всё должны. Я его от этого отучила. Он теперь понимает — в этой жизни ничего не бывает просто так.
— Даже материнская любовь?
— Даже она. Всему есть цена.
Ольга Семёновна встала, открыла дверь:
— Спасибо, Лена, за честность. Теперь уходи. И больше не приходи.
— Ольга Семёновна, вы неадекватно себя ведёте. Андрей расстроен, дети спрашивают, где бабушка. Понимаете, что портите отношения с сыном из-за какой-то ерунды?
— Уходи, Лена.
Та ушла. Хлопнула дверью так, что в прихожей задребезжало зеркало.
На работе Ольга Семёновна пыталась не думать о сыне. Считала, проверяла документы, отвечала учителям. Но мысли возвращались. Вспоминала, как Андрей был маленьким. Как прибегал с улицы весь в грязи, а она отмывала его в ванной, и он хохотал. Как первый раз сказал «мама». Как боялся темноты, и она спала рядом, держа его за руку. Как плакал, когда ушёл отец, и она обещала — справятся вдвоём.
Они справлялись. Тридцать лет справлялись. А теперь он перевёл ей деньги в три часа ночи и сказал, что они квиты.
Внуков она не видела уже три недели. Раньше Андрей привозил их каждое воскресенье. Маша и Костя врывались в квартиру, кричали «Бабуль!», и она пекла им оладьи, рассказывала сказки, играла в настольные игры. Теперь — тишина. Она даже не знала, что им сказал Андрей. Что бабушка болеет? Обиделась? Плохая?
Прошло два месяца. Ольга Семёновна похудела килограммов на семь. Коллеги спрашивали — всё ли в порядке. Кивала, уходила от разговоров. Деньги лежали на карте. Не смотрела, не трогала. Жгли, как горячие угли.
В начале марта позвонила подруга Света:
— Оль, видела сегодня Машу. Шли с классом на экскурсию. Окликнула её — обернулась. Худенькая такая, бледная. Спрашиваю: «Машенька, как дела?» А она посмотрела на меня и заплакала. Развернулась, убежала. Учительница за ней. Я потом эту учительницу поймала, спросила — что случилось. Говорит: «Маша последнее время странная. Постоянно плачет, на уроках не слушает. Разговаривали с родителями, но они говорят — всё нормально».
Внутри что-то оборвалось.
— Света, спасибо, что сказала.
Положила трубку. Набрала номер Андрея — впервые за два месяца.
— Алло? Мама?
Голос удивлённый, но не радостный.
— Что с Машей?
— В смысле?
— Что с внучкой моей? Почему она плачет?
Пауза.
— Откуда знаешь?
— Неважно. Говори.
Андрей вздохнул:
— Переходный возраст. Гормоны. Ничего страшного.
— Ей десять лет, Андрюша. Какой переходный возраст?
— Мам, не лезь. Сами разберёмся.
— Я хочу их увидеть.
— Не знаю, мам. Лена говорит — тебе нужно сначала извиниться за своё поведение. Ты же её тогда выгнала.
— Я её не выгоняла. Попросила уйти.
— Без разницы. Обиделась. И дети спрашивают, почему к тебе не ездим. Неудобно всё это.
— Неудобно, — повторила она. — Андрей, скажи честно. Ты меня любишь?
Пауза. Долгая, неприятная.
— Конечно, мам. Какие вопросы?
— Тогда почему считал? Почему думал о долге, когда я думала о любви?
Он помолчал, потом тихо:
— Не знаю, мам. Мне так спокойнее. Не люблю быть обязанным.
— Даже мне?
— Даже тебе.
Она положила трубку.
Ещё через неделю открыла банковское приложение и перевела деньги обратно. Все. До копейки. Один миллион семьсот двадцать четыре тысячи. Написала одно сообщение: «Я тебе тоже ничего не должна».
Он позвонил через пять минут:
— Мама, ты что делаешь?
— Возвращаю долг.
— Какой долг? Я же отдал.
— Значит, мы квиты. Теперь между нами ничего нет. Ни долгов, ни обязательств. Ты этого хотел?
— Мам, я не это имел в виду...
— А что имел в виду, Андрюша? Объясни мне, дуре старой. Ты перевёл деньги в три часа ночи. Сказал — квиты. Закрыл долг. Теперь я тоже закрываю. Больше ничего тебе не должна. Ни любви, ни помощи, ни участия. Всё честно — как ты любишь.
— Мама, не надо так...
— А как надо? Научи меня жить по правилам Лены. Где всему есть цена. Где даже мать считает, сколько вложила в сына. Хочешь, счёт выставлю? За роды, за бессонные ночи, за школу, за еду, за одежду? Хочешь — всё посчитаю?
— Мам, прекрати!
— Не могу. Потому что ты меня научил. Показал, что любовь можно измерить в рублях. Что можно взять калькулятор и подвести итог. Перевести деньги и сказать: всё, квиты.
Он молчал. Она слышала его дыхание в трубке.
— Мама, я хотел как лучше.
— Знаю. Все всегда хотят как лучше.
Отключилась.
Прошло полгода. Андрей не звонил. Ольга Семёновна жила как во сне. Работала, приходила домой, ужинала, ложилась. По выходным ездила на дачу, копалась в грядках. Соседка Тамара спрашивала — как сын, как внуки. Отвечала коротко: нормально. Тамара не лезла, понимала — тема закрыта.
Однажды в субботу в дверь позвонили. Открыла — на пороге стояла Маша. Одна. Худенькая, бледная, с огромными глазами. В руках пакет.
— Бабушка, можно войти?
Отступила. Маша прошла в квартиру, огляделась. Всё как раньше — те же фотографии на стене, те же занавески на кухне.
— Как добралась?
— На метро. Я уже взрослая, мне можно.
Сели на кухне. Маша поставила пакет на стол:
— Пирог тебе принесла. Сама испекла. Правда, немного подгорел, но вроде вкусный.
Ольга Семёновна посмотрела на пакет:
— Родители знают, что ты здесь?
— Нет. Сказала — иду к подруге.
— Машенька, нельзя врать родителям.
— А им можно? — выпалила девочка и зарыдала. — Они говорят, что ты больше не хочешь нас видеть. Что обиделась и не любишь. Но это неправда, да? Ты же нас любишь?
Ольга Семёновна встала, обняла внучку. Маша уткнулась ей в плечо и плакала — как плачут дети, когда им очень плохо.
— Конечно люблю. Всегда любила.
— Тогда почему не приезжаешь? Почему мы к тебе не ездим? Я скучаю. И Костя скучает, только молчит — мальчики не плачут, так папа говорит.
Она гладила внучку по голове и молчала. Что сказать? Что сын считал деньги пятнадцать лет? Что перевёл долг в три часа ночи? Что между ними больше ничего нет?
— Машенька, слушай внимательно. Я вас люблю. Очень. Но с папой у нас сейчас сложные отношения. Взрослые иногда ссорятся. Это не значит, что я вас разлюбила.
— Из-за денег?
Замерла.
— Откуда знаешь?
— Слышала, как папа с мамой разговаривали. Мама сказала — ты неадекватная, не хочешь принимать деньги. А папа сказал, что всё правильно сделал, что он теперь свободный человек. Потом заметили меня и замолчали.
Свободный человек. Господи.
Маша подняла глаза:
— Бабушка, а правда, что любовь нельзя купить?
— Правда, солнышко.
— А папа говорит — всё можно купить. Если есть деньги.
Ольга Семёновна не нашлась что ответить.
Маша просидела до вечера. Пили чай с подгоревшим пирогом, играли в старое лото, разговаривали обо всём. О школе, о друзьях, о мечтах. Маша хотела стать ветеринаром — любила животных. Ольга Семёновна слушала и думала: внучка совсем не похожа на Андрея. В ней что-то светлое, настоящее. Не испорченное ещё.
Вечером проводила её до метро. Маша обняла крепко-крепко:
— Приду ещё. Можно?
— Конечно, милая.
Убежала. Ольга Семёновна смотрела вслед и думала — это неправильно. Ребёнок не должен врать родителям и приезжать к бабушке тайком. Это ненормально.
Вечером позвонил Андрей. Голос холодный:
— Маша у тебя была?
— Была.
— Зачем уговорила приехать?
— Не уговаривала. Сама пришла.
— Мама, так нельзя. Хочешь видеть внуков — сначала поговори с нами. С родителями. А не подбивай детей на обман.
— Никого не подбивала, Андрей. Она соскучилась.
— Потому что настроила против нас. Теперь постоянно спрашивает, почему к тебе не ездим. Лена говорит — ты манипулируешь через детей.
Ольга Семёновна засмеялась — устало, без радости:
— Лена много чего говорит. Слушай, Андрей, я устала. Делай как знаешь. Запрети ей приезжать. Запрети вспоминать обо мне. Воспитывай по правилам Лены. Может, вырастет такой же правильный человек, как ты. Который всё считает и никому ничего не должен.
— Мама, почему ты такая злая стала?
— Не знаю, сынок. Наверное, научилась.
Положила трубку и заплакала. Первый раз за все эти месяцы. Сидела на кухне, обхватив себя руками, и плакала. Тихо, без всхлипов. Просто текли слёзы.
Маша приезжала каждую субботу. Ольга Семёновна пыталась отговорить — так нельзя, родители будут против. Но та упрямо качала головой:
— Хочу к тебе. Мне плохо дома. Мама с папой постоянно ругаются. Папа говорит — всё из-за тебя. Ты испортила нам жизнь.
— Машенька, милая, это неправда.
— Знаю. Ты хорошая. Самая хорошая.
Ольга Семёновна смотрела на внучку и понимала — та оказалась между двух огней. Ей тяжело. Разрывается между бабушкой и родителями. Это неправильно. Дети не должны расплачиваться за взрослые ошибки.
Однажды вечером в дверь позвонили. Открыла — на пороге Андрей и Лена. Лица суровые.
— Нам нужно поговорить, — сказал Андрей.
Прошли на кухню. Сели напротив. Ольга Семёновна поставила чайник:
— Чай будете?
— Не надо чая, — отрезала Лена. — Мы пришли сказать: так продолжаться не может. Маша тайком от нас к вам ездит. Врёт нам. Это недопустимо.
— Я её не заставляю.
— Но и не останавливаете. Играете в добрую бабушку, а мы оказываемся плохими родителями. Это манипуляция.
Ольга Семёновна посмотрела на сына:
— Андрюша, ты тоже так думаешь?
Он помолчал, кивнул:
— Мама, пойми. Мы родители. Мы решаем, как воспитывать детей. Не согласна с нашими методами — твоё право. Но вмешиваться нельзя.
— Я не вмешиваюсь. Просто вижу внучку.
— Тайком, — повторила Лена. — Это неправильно. Либо налаживаете с нами отношения, либо перестаёте видеться с детьми. Других вариантов нет.
— Наладить отношения — это как? Признать, что вы правы? Согласиться, что любовь можно посчитать? Что между матерью и сыном всё измеряется в деньгах?
Андрей встал:
— Мама, я устал от этих разговоров. Сделал то, что считал правильным. Вернул деньги, потому что хотел быть честным. Ты восприняла как оскорбление. Твоё право. Но не нужно из этого делать трагедию и настраивать детей против меня.
— Я их не настраиваю. Они сами всё видят.
— Что они видят? — взвилась Лена. — Что бабушка сидит одна и обижается? Что из-за тебя в семье разлад? Вот что видят.
Ольга Семёновна встала. Подошла к окну. На улице темнело, фонари зажигались один за другим.
— Уходите, — сказала тихо. — Я устала.
— Мама...
— Уходите, Андрей. И больше не приходите. Ни ты, ни она. Маша пусть приезжает, если хочет. Не выгоню. А вас видеть не хочу.
Ушли. Хлопнула дверь. Ольга Семёновна осталась стоять у окна и смотреть на фонари. Внутри было пусто. Как в заброшенном доме, где никто не живёт.
Маша приезжала каждую субботу. Потом стал приезжать и Костя — тихий, серьёзный мальчик. Не задавал вопросов, просто сидел рядом и держал за руку. Ольга Семёновна пекла им блины, покупала сладости, играла с ними. Делали уроки на её кухне, рассказывали про школу, про друзей. И ни разу не спросили, почему родители не приезжают. Будто знали — ответа всё равно не будет.
Андрей звонил редко. По праздникам. Сухо поздравлял, спрашивал про здоровье. Она отвечала односложно. Разговоры длились минуты две. Потом — тишина до следующего праздника.
Ольга Семёновна жила. Работала, видела внуков, разговаривала с подругами. Но внутри что-то надломилось и не зарастало. Как трещина в стене — можно замазать, но всё равно видно.
Она больше никогда не дала сыну ни копейки. И он не просил. Они стали чужими людьми, связанными только фамилией и общими воспоминаниями. Он получил то, что хотел — свободу. Она получила то, чего не хотела — одиночество.
А деньги так и лежали на карте. Нетронутые. Ненужные. Один миллион семьсот двадцать четыре тысячи.
Столько стоила её материнская любовь.
Сын посчитал.