Страшная сказка для взрослых, которая случилась на Святки
В тот год в бабушкиной деревне выдался на редкость снежным. Сугробы подпирали старый плетень, гнули верхушки малинника. Мир сжался до размеров двора, стал ватным и бесшумным.
Трое внучек — Оля, старшая Катя и младшая Ленка — приехали как раз на Святки. От Рождества до Крещения. И чувствовали себя полновластными хозяйками этой заснеженной вселенной.
Вечерами, когда печь начинала ровно гудеть, а воздух густел от запаха парного молока, бабушка рассказывала им истории — про то, как в святые ночи грань истончается, и кто-то может прийти в гости без стука. Про девичьи гадания, которые иногда сбывались слишком буквально. Про то, как ряженые — не все — бывают людьми.
От этих рассказов спина медленно холодела, а за тёмным, заиндевевшим окном начинало мерещиться движение — неторопливое, плавное.
В тот день они заигрались. Лепили крепость у самого края двора, там, где тень от сарая уже сливалась с синевой сумерек. Соседские девчонки, покосившись на небо, сбились в кучку и потянулись по домам. Оля со сёстрами остались одни.
Воздух стал вдруг очень густым. Собственный смех начал резать уши, и они невольно притихли.
Синева сумерек густела на глазах, и в этой хрупкой, звенящей мгле они появились.
Шесть фигур в чёрном. Чёрных с ног до головы. Двигались они не по-деревенски — не кучкой, а строем. Молча. Одним тёмным целым, рассекая синеву сумерек.
Последний свет цеплялся за их головы, и Оле почудилось, будто на них надеты не шапки, а что-то тёмно-багровое, отдающее тусклым отсветом потухшего угля. Словно из-под тёмной ткани на лбах выпирали непонятные утолщения — то ли рога, то ли наросшие, окаменевшие шишки.
Девочки замерли. Не от страха ещё — от ошарашенности. «Парни это, с соседней деревни, ряженые», — выдохнула Ленка, и в её шёпоте была не уверенность, а мольба о самом простом, деревенском объяснении.
Они выстроились у плетня, как по линейке: от высокого, что на две головы превосходил любого мужика, до крошки, ростом с Ленку. И загудели.
Звук шёл не из горла — он шёл как бы из-под земли, низкий, гулкий, наполняющий всё внутри тяжёлой, гнетущей вибрацией. Стекла в бабушкином доме отозвались тонким, жалостным дребезжанием. «У-у-у-у-у...»
Их лица... Когда они разом повернулись к воротам, Оля увидела. Они были одинаковые. Не похожие — одинаковые. Восковые, плоские маски с прорезями вместо глаз. Ни тени игры, ни ухмылки — одна пустая, законченная чуждость.
Вот тогда страх пришёл по-настоящему. Он ударил в солнечное сплетение, отнял воздух, превратил ноги в чугунные, непослушные чурбаки. Мысль о бегстве метнулась и погасла — тело её не услышало. Валенки вросли в снег, а шестеро, не ускоряя шага, двинулись к калитке.
Ленка ахнула, судорожно, по-детски перекрестилась. Слов молитвы не было слышно, только виделось, как шевелятся её побелевшие губы. И — отпустило. Словно ледяные тиски лопнули.
Оля рванулась первой, споткнулась о собственные ноги, упала в снег, вскочила. За ней, цепляясь и толкаясь, бросились сёстры. Щеколда калитки звякнула — Оля, пробегая мимо, набросила засов.
Они влетели в тёмные, холодные сени, и Оля, отчаянно шарившая в темноте рукой, захлопнула деревянную дверь. Только теперь, прижавшись спиной к шершавому дереву, она позволила себе выдохнуть.
В горнице, за перегородкой, посапывала бабушка. Разбудить её — значило признать, что сказка обернулась правдой, а правда эта стоит за дверью и скребётся когтями. Они молчали.
А снаружи началось. Сперва был глухой, тяжёлый удар во внешние ворота — не стук, а именно удар, от которого зазвенели петли. Потом ещё. Дерево старого забора застонало, скрипя прожилками. Длинные, не по-человечески узкие тени забились по снегу в такт этим толчкам.
Они ломились все вместе, единой чёрной массой, но ворота, закрытые засовом, держались. Тогда самый высокий отступил на шаг, развернулся и перекинулся через забор тёмным плавным движением, будто у него не было костей.
Остальные, словно получив сигнал, тут же оставили ворота и тоже стали перебираться через плетень — каждый в своём месте. Через мгновение все шестеро уже были во дворе.
Они постояли неподвижно, смотря в сторону дома, а потом, пошли.
Высокий направился прямо к щелястой двери в сени. Оля, выглянув в крошечное смотровое окошко, увидела, как он подходит к крыльцу.
Остальные двинулись вдоль стен дома, словно проверяя на прочность ставни, ощупывая тёмные бревна.
Двор был полон ими.
Она отпрянула обратно в горницу, захлопнув за собой и вторую дверь, и закинув в кольцо толстый железный крюк. Теперь они были отрезаны в самой сердцевине дома. Девочки стояли, сбившись в один комок. Оля не дышала, уставившись на толстые плахи этой внутренней двери.
И тогда она увидела: между двумя досками, там, где древесина усохла и разошлась, медленно, с тихим, упрямым скрежетом, просовывается длинный коготь землисто-серого цвета.
Он извивался слепо, подбираясь к железному крючку, цепляясь за шероховатости дерева. Все замерли. Не было слышно ни гула, ни стона — только этот сухой, методичный скрежет да ровное дыхание бабушки.
Тогда Катя, не сказав ни слова, схватила с полки бабушкину икону. Старинный Казанский образ, к которому та всегда прикладывалась, выходя из дому. Говорила, он от любой напасти. Доска была тёмной, тёплой от времени и рук.
Катя подскочила к двери, и приложила образ к тому месту, где из щели торчал серый коготь.
Раздалось короткое, яростное шипение — точно раскалённый прут сунули в снег. Из-за двери взвыли. Коготь дёрнулся и исчез. На его месте осталась чёрная, обугленная полоска, и воздух наполнился густым, сладковато-гнилым запахом палёной шерсти и чего-то ещё.
Оля прилипла к окну, наблюдая за отступлением. Уходили они тем же строем, тем же размеренным шагом.
Но высокий теперь двигался иначе — ковылял, припадая на одну ногу, и прижимал к груди скрюченную кисть.
Ненадолго замерли на дороге, повернулись в сторону леса. Не растворились в сумерках — а словно стёрлись с рисунка, будто чья-то рука провела по ним влажным ластиком.
Бабушке они не сказали ни слова. Как начать такой рассказ? Беспечная радость Святок для них кончилась в тот зимний вечер. Остаток каникул они просидели у печи, и Оля вздрагивала от каждого скрипа половиц.
Оля не знает до сих пор что это было. Иногда, она думает — ну, парни, должно быть. Из соседнего села. Пошутить хотели. Но тогда откуда был этот запах палёной плоти?
И почему у всех, от исполина до карлика, были одинаковые, пустые, как у кукол, лица?
Бабушки уже давно нет, дом продали, деревня опустела. Но в ясные, лунные ночи, когда свет становится таким же резким и беспощадным, как тогда, Оля просыпается от чёткого, физического ощущения.
Она лежит, не дыша, и слушает. И ей чудится, будто невидимый серый коготь уже нащупывает в памяти щель — не ослаб ли тот крючок, не прохудилась ли та дверь, за которой остался её детский страх.
Уважаемые читатели!
Особенно те, кто читает на Одноклассниках.
Прошу вас: воспринимайте эту историю как святочный рассказ. Как узор на стекле, в котором причудливо сплелись тени от веток, что бывает только в морозную ночь.
Это литература. Это вымысел. Хотя… кто знает наверняка? Мир многогранен и не познан нами до конца.
Если вам было интересно, страшно или просто захотелось задержаться в этой атмосфере чуть дольше — буду рад видеть вас на своём канале.
И добро пожаловать в MAX — недавно завела блог в этом мессенджере.
Ваш автор, Елена
Кто ещё не успел прочитать эту страшную историю, за повороты сюжета в которой автору здорово досталось на Одноклассниках? ⬇️