Он заметил её, когда автобус опустел. Рабочие с вечерней смены постепенно вышли на своих остановках, и в салоне, кроме шофёра, остались только они двое. Водителю было не до них — он гнал свой потрёпанный «пазик» по спящим улицам к концу смены, к отдыху.
Девушка сидела сзади, сгорбленная, поджав колени. Плечи её мелко вздрагивали.
«Плачет», — констатировал про себя Артём. Автобус рывком тронулся с очередной пустынной остановки. Он разглядел профиль в тусклом свете лампы — чёткий, тонкий. Красивый.
Он ещё помедлил, затем решился, поднялся и прошёл по качающемуся полу.
— Девушка? — окликнул он.
Она подняла голову. Мокрое от слёз лицо, огромные глаза. В них стоял такой явный, почти физический ужас, что Артём на мгновение опешил.
— У вас что-то случилось? Могу помочь?
Она медленно покачала головой: нет.
Он сел рядом, поставив солдатский вещмешок на пол. Просто сидеть стало неловко.
— Всё-таки? Насильно не заставлю говорить, но вдруг?
Молчание. Потом она вытерла щёку и заговорила, глядя в сплошную черноту за окном.
— Мама умерла. Завтра сорок дней.
Он кивнул: понимаю.
— Она мне снится. Каждую ночь. И… зовёт меня к себе.
Она повернулась к нему. В голове чётко щёлкнуло: «Не в себе».
— Это нормально, — поспешно сказал он. — Мне тоже мама долго снилась. До сих пор иногда является. Тоска же.
Он понял, что говорит банальности, и замолчал.
— Но она вас не звала? — девушка впилась в него взглядом, будто ждала спасительного «да». — Не зовёт?
Артём не смог солгать.
— Нет.
— А меня зовёт, — её голос стал чуть слышным шёпотом.
Она вдруг коснулась его руки кончиками холодных пальцев. — Вчера ночью сказала: «Всё, дочка, больше приходить не буду. Повидаемся в последний раз. Приезжай завтра к полуночи на конечную седьмого автобуса. Попрощаемся». Вот я и еду.
Автобус резко затормозил, и свет в салоне вспыхнул ярче.
— Конечная! — крикнул водитель. — Выходи, кто остался!
Артём взглянул на спутницу и обомлел. Лицо её стало землистым, почти синим. В глазах — стеклянная плёнка. И волосы, до этого аккуратно уложенные, теперь медленно, как в замедленной съёмке, приподнялись на висках и затылке.
От этого зрелища по его собственной коже побежали мурашки, сжало желудок. Захотелось резко развернуться, уйти, убежать в первый же освещённый подъезд.
Она встала.
— Мне надо.
— Стой, — он преградил ей путь к дверям. — Никуда не ходи. Поедем обратно. Ты же понимаешь, что её здесь нет? Это нервы. Автобус последний, как ты назад поедешь?
— Мне назад не нужно будет, — она попыталась улыбнуться, и это вышло жалко. — Пусти.
— Эй, молодёжь! — рявкнул водитель. — Решайтесь быстрее. Хотите — садитесь, подброшу до парка, но не по маршруту. Мне домой.
— Сейчас! — крикнул Артём. Он наклонился к девушке. — Ладно. Выйдем вместе. Я скажу шофёру, чтобы подождал.
Он подскочил к кабине, понизил голос:
— Слушай, она, кажется, не в себе. Мы выйдем на минуту — и сразу назад. Подожди, а? Очень прошу.
Водитель хмыкнул, но ключ повернул — мотор заглох.
Она ждала его. В её взгляде, когда она на него посмотрела, мелькнула искра благодарности поверх того всепоглощающего ужаса.
Они вышли. Ночь встретила их глухой, беззвёздной темнотой. Только пара далёких окон желтели расплывчатыми пятнами. Девушка сразу вцепилась ему в руку, прижалась всем телом — тонким, лёгким.
— Видишь? Никого, — сказал Артём, оглядывая пустырь. Он погладил её пальцы, ледяные и цепкие. Почувствовал, как напряжение с неё спадает, как тело обмякает. Она глубоко вздохнула.
— Никого? — переспросил он твёрже.
— Никого, — выдохнула она, и в голосе прорвалась почти радость.
— А ты боялась, — с ласковым укором сказал он, а сам подумал: «Славная. И симпатичная. Просто с нервами беда».
— Ну что, поехали?
— Поехали! — она вдруг рассмеялась. Тихим, чистым смехом облегчения.
На душе у Артёма потеплело. Она по-прежнему держалась за его руку, и в этом жесте было доверие, внезапная близость. Промелькнула шальная мысль: а ведь можно было бы и жизнь вместе начать...
Она ступила на подножку автобуса первой, уже почти зайдя внутрь, обернулась, чтобы что-то сказать. И застыла.
Лицо её исказилось так, как не искажалось даже в салоне. Черты остекленели, окаменели в гримасе, перед которой прежний страх казался детской обидой. Волосы снова встали дыбом. Она смотрела куда-то через его плечо, в густую черноту, из которой не доносилось ни звука.
Артём инстинктивно обернулся. Не увидел ничего. Только мгновение спустя из её горла вырвался крик. Не крик ужаса, а что-то страшнее — полный тоски, нежности и безоговорочного признания вопль: «Ма-а-ма!».
Она рванулась. Резко оттолкнула его руку и бросилась через дорогу, руки раскинуты, будто для объятия.
Из-за крутого поворота, молча, без света, вывернула грузовая фура. Артём услышал пронзительный визг тормозов, заглушённый коротким, глухим ударом.
В свете фар, зажжённых уже после, он увидел на асфальте знакомое светлое пятно платья и тёмную, растрёпанную гриву волос. Неподвижных.
Часть 2
Деревенский плач, тягучий и пронзительный, вывел его из дома. Старуха на лавке выводила о сизокрылом голубе, о навек закрытых глазах. Артём вышел на крыльцо, задымил.
В голове стояла одна картина: тот миг между визгом тормозов и глухим ударом. Её рывок, светлое пятно платья в темноте. Потом — сирены, чужие голоса, мигающие синие огни «скорой» и ГАИ-шной машины.
Его собственная путаная речь в протоколе. Он снова и снова проживал, как отпустил её руку за долю секунды до того, как она рванулась. Не удержал. Видел же, что не в себе. Мог схватить крепче, обнять, прижать к себе. Не сделал. И откуда эта чёртова фура взялась в глухую ночь на пустой дороге?
Артём зажмурился, стиснул зубы. Потом, бросив окурок, вернулся в дом.
Люба лежала в гробу, бледная, в светлом платье. Губы чуть приоткрыты. Он долго смотрел на это лицо. «Прямо как живая», — мелькнула в голове избитая, но неотвратимая мысль.
С улицы ворвался женский вопль — не крик, а именно вопль, полный такого ужаса, что Артём вздрогнул всем телом. Он выскочил за другими мужчинами.
Во дворе, у бани, на земле лежала молодая женщина. Две старухи суетливо хлопотали над ней.
— Что случилось? — спросил кто-то из прибежавших.
Одна из старух лишь безнадёжно махнула рукой.
Кто-то принёс нашатырь. Женщина застонала, открыла глаза — мутные, невидящие.
— Это мы покойницу обмывали, — начала объяснять старуха, — а воду с неё вылить замешкались. Вот Валентина и понесла таз во двор. А я в предбаннике осталась. Только она за порог, воду ту самую плеснуть хотела… Господи, откуда ветер-то взялся? Налетел будто из-под земли! И всю эту воду — с покойницы-то — прямо на неё, на Валентину, обратно и вывернул! Будто кто невидимый таз из рук выхватил да в неё швырнул!
Платье на женщине действительно было мокрое. Её подняли, усадили на лавку. Взгляд понемногу прояснялся. Она заплакала тихо, по-детски, утираясь краем платка.
— Батюшки-светы, — ахнула вдруг другая. — Да ты, девка, вся поседела!
Валентина тупо уставилась на неё, не понимая. Потом сорвала платок. Все увидели седую прядь на лбу.
— Смотри-ка, — заметил кто-то, — только те волосы, что водой намочило, и побелели.
— Говорили вам, не надо было обмывать! — сердито буркнул старик. — В морге всё сделали. Нет, своё заладили. Вот и дообмывались. Только нам ещё одной покойницы не хватало...
Народ потихоньку расходился. Артём, вернувшись в дом, слышал, как старухи у бани перешёптываются.
— У нас в деревне одна девка была… Лидка. Красавица. Певунья. Завистницы её напоили водой, которой покойника обмыли.
— И что?
— Рехнулась девка. Совсем. Потом её уж кто хочешь по кустам таскал, безумную-то…
«Скорей бы это всё кончилось», — тоскливо подумал Артём. Он выходил дымить, возвращался, снова смотрел на Любу. И снова корил себя.
— А это что за солдатик? — донёсся до него шёпот.
— Да вроде как жених Любкин, — отозвалась другая старуха.
Артём невольно усмехнулся. Жених. А ведь мог бы им стать. Мог бы и мужем. Удержи он её тогда…
Стемнело. Зажгли свечи. Артём, не спавший вторые сутки, оглушённый дорогой и горем, сидел в трёх шагах от гроба и почти не отрывал глаз от лица девушки.
Вдруг ему показалось, что дрогнули её ресницы. Он замер. «Ветер от свечи», — тут же успокоил он себя. Неровный свет пламени, игра теней — вот и померещилось.
Прошла минута, другая. Но что это? Веки покойной медленно приоткрываются. А свечи горят ровно. Теперь виден тёмный блеск глаз из-под полуопущенных ресниц. Они открываются всё шире. И губы тронула улыбка — виден ровный ряд зубов.
Артём похолодел. С неимоверным усилием он перевёл взгляд на старух, сидящих вокруг. Неужели они не видят? Может, это сон? Он, превозмогая леденящий ужас, снова скользнул взглядом по лицу Любы. Нет, не сон. Она смотрит почти открытыми глазами. Прямо на него. И улыбается. Ему. А он не может оторвать взгляд, хотя всё внутри кричит. Она словно гипнотизирует его.
Почему никто не видит?! Он хотел крикнуть, но язык прилип к нёбу. Собрав всю волю, он перевёл глаза на ближайшую старуху и молча, тяжело дыша, показал рукой на гроб.
Старуха посмотрела на покойницу, потом — с улыбкой — на него и сказала:
— Ты бы, милок, пошёл поспал.
— …Слышь, пошёл бы поспал, — кто-то тряс его за плечо.
Артём вздрогнул и открыл глаза. Над ним стояла тётя Таня, Любина тётка. Сердце бешено колотилось, тело было мокрым от пота. Сон. Кошмар. Он даже не посмел взглянуть в сторону гроба.
— Нет, я… пойду подышу, — пробормотал он и, вытирая лицо, вышел.
С кладбища шли пешком. Артём шагал рядом с тётей Таней.
— Демобилизовался – куда ехать? — рассказывал он. — Я из детдома. Друг, Олег, отсюда, звал к себе. Говорил, в вашем городишке квартиру получить проще. А пока можно у его родителей пожить. Ему самому ещё полгода служить.
— Специальность какая есть у тебя?
— Водитель.
— Ну, не пропадёшь… — Она помолчала. — Слушай, Артём, а оставайся-ка у нас.
— Что вы…
— А что? К чужим-то пойдёшь? — в её голосе зазвучала бабья жалобная нота. — Дочка далеко, на Урале. Внучку только на лето жду. То хоть Любка была, какая-никакая забота… А теперь… Оставайся. Хоть у меня, хоть в её домишке. Продавать его не скоро будем — дядька Любкин с Севера должен приехать, он решать будет.
Артём не стал спорить.
К ним подошла, ковыляя, старуха.
— Татьяна, а ведь мы покойницу-то неправильно положили. Ногами на закат.
Тётя Таня нахмурилась, вспоминая, потом сокрушённо закачала головой.
— И правда…
— Чего-чего? — подключилась другая.
— Любку-то мы ногами на запад положили.
— Ничего, — уверенно сказала третья. — Сама перевернётся, как надо…
Поминки были в разгаре, когда в избу, строя скорбные лица, вошли трое выпивших мужиков.
— Татьяна, зашли Любашу помянуть, — сказал самый бойкий, Степан. — Всё-таки она дочка нашего друга покойного.
— Вижу, что зашли, — сухо отозвалась тётя Таня.
— Помянуть надо…
— Как могилу копать, гроб нести — вас не было. Как помянуть — вы тут как тут.
— Работа, Тань, на работе были!
— Вижу я вашу работу, — буркнула она, но махнула рукой. — Ладно, садитесь. Варя, налей им борща.
— Бесстыжие глаза, — донёсся до Артёма укоризненный шёпот. — Из-за них девчонка отца и лишилась, а они — поминать…
— Брата моего, Николая, Люба - дочка, — тихо рассказывала ему тётя Таня, кивая на мужиков. — Мужик хороший был. Весёлый, золотые руки. Да вот дружки… Напились как-то все втроём. Дружки-то остались ночевать, где пили, а он домой пошёл. Да и замёрз. Зимой дело было… А теперь пришли — поминать. Тьфу!
— Татьяна, а как же так вышло-то, что Любашу не по правилам закопали? — через весь стол окликнул её Степан.
— Пришёл бы на похороны, да поправил, коли такой умный, — резко парировала тётя Таня. Мужик сконфуженно умолк.
Через час Степан, Виктор и Алексей шатались по тёмной деревне.
— Не дело это, — хмуро промолвил Степан, словно сам себе. — Лежать ей не по-христиански… Надо гроб развернуть.
— Могилу раскапывать? — не понял Алексей.
— А то как? — вступил Виктор. — Дочь нашего дружка всё-таки. Не можем же оставить.
— Может, с Татьяной посоветуемся?
— Нет! С ней ни в коем случае! — затараторил Виктор. — Зайдём ко мне, лопаты возьмём — и быстро. Земля рыхлая, не утрамбовалась ещё…
Небо затянуло тучами. Найти свежую могилу без фонаря, который Виктор предусмотрительно захватил, было бы невозможно.
— Ну, мужики, для храбрости, — сказал Степан, когда могильный холмик обозначился в темноте.
Он достал из кармана бутылку и гранёный стакан. Выпили. Взялись за лопаты.
Копалось легко. Скоро лопаты глухо застучали о крышку гроба.
— Его вытаскивать придётся, не развернёшь в яме, — прервал тишину Алексей.
— Вытащим, — отозвался Степан. — Давай, руками землю с краёв счищай, чтоб ухватиться.
Алексей стал сгребать землю с крышки. И вдруг почувствовал — крышка шатается. Не так, как должна шататься прибитая намертво. Он потянул её на себя.
Раздался слабый скрип. Крышка приподнялась. Он потянул сильнее. Она была не прибита. Вернее, была прибита, а потом её открывали.
Степан, помогая, ухватился за край и дёрнул на себя. В тусклом свете фонаря все трое увидели то, что было внутри.
Люба лежала не на спине, с чинно сложенными руками.
Она лежала на боку. Светлое платье задралось высоко, обнажив согнутые в коленях ноги. Руки были подтянуты к лицу, застывшему в болезненной, почти мучительной гримасе — такой, какая бывает у человека, совершающего невыносимое усилие.
И самое необъяснимое: лежала Люба головой в узкой части гроба, а ногами – в широкой. Ногами на восток!
Так, как и должно быть.
Спасибо, что дочитали этот мистический рассказ до конца. Эта история — попытка прикоснуться к той грани, где заканчивается реальность и начинается нечто иное. В мире, который кажется таким знакомым, всегда остаются тени, в которых прячутся древние сюжеты и неразгаданные тайны. Возможно, именно в них — ключ к самым глубоким нашим страхам и надеждам.
Буду рада вашей обратной связи. Ваши лайки и комментарии помогают понять, какие темы и сюжеты находят отклик, и создавать новые работы.
Для тех, кого не отпускает атмосфера тонкой грани между мирами, предлагаю продолжить погружение. Прочтите другую мою историю ⬇️
Если у вас есть желание и возможность поддержать автора материально — это можно сделать через форму донатов. Каждый ваш жест — будь то доброе слово, лайк или перевод — бесценен.
И пусть наступающий Новый год принесёт в ваш дом только светлые истории. Крепкого здоровья, душевного тепла и, конечно же, хороших, захватывающих рассказов для долгих зимних вечеров.
С уважением и благодарностью,
Елена