Тишина в деревне Омутки была особенной.
Казалось, повернись нечаянно, задень сухую ветку — и треск от этого раскатится эхом по ближайшим горам, разобьётся о древние камни, разлетится вдребезги на полях и лесных опушках, заблудится в вековых елях — да и сломается весь мир пополам.
Всё в этом крае было не таким, как люди привыкли видеть: даже тени здесь ложились иначе. Они были гуще, темнее и, казалось, жили своей собственной жизнью — совершенно независимой от предметов и существ, их отбрасывающих. Рядовой обыватель с первого взгляда бы и вовсе растерялся, искренне не понимая, что здесь не так.
Но вот что не так — почувствовал бы всеми фибрами души. Обычно так происходило со всеми городскими, впервые попавшими в эту крошечную деревеньку, разбросанную у подножия древних скальных образований, вымытых дождями, выкрашенных ветрами, густо поросших лесом и травами. И только время всегда расставляло всё по своим местам.
Те, кто находил в себе силы прожить в Омутках хотя бы неделю, проникались магией этого места, прикасались к его тайне, к его трогательной душевности. Только со временем можно было понять разницу, приглядеться, прислушаться, вдохнуть полной грудью удивительный аромат хвои и скошенной травы — прикоснуться к вечности.
И вот тогда всё становилось очевидно, будто кто-то сверху подкручивал какие-то настройки в душе, делал все чувства глубже, а сознание — яснее. Именно эта удивительная тишина, делавшая Омутки такими особенными, притягивала сюда людей. Уставшие от городской суеты, они мечтали о покое и умиротворении, тыкались, как слепые котята по углам, надеясь найти выход или вход.
Самым упорным удача открывала свои двери и приглашала их сюда. Лет пять назад Омутки стали очень популярны. Точнее, та их часть, что располагалась на левом берегу реки Серой. Именно там, с лёгкой руки супруги местного губернатора, возник довольно крупный дачный посёлок и парочка элитных баз отдыха для охотников и рыбаков из мегаполиса.
Сама же деревня, разбросанная по правому берегу, туристов и приезжих интересовала мало. Да и добраться до неё можно было только на пароме, который ходил от силы раз в сутки, а иногда и того реже. Когда-то через реку Серую был перекинут мост, но от него теперь остались только старые, полусгнившие опоры.
Новые всё хотели построить, да только финансирование почему-то куда активнее тратилось на губернаторские дачи и дороги в более свежей и цивилизованной части посёлка. Так и стали местные делить деревню на Старые и Новые Омутки — будто это были два совершенно разных мира, просто по воле бюрократов и чиновников, почему-то записанных как одно административное образование.
Всех вполне устраивал такой расклад. Дачникам нечего было делать среди обветшалых и тёмных изб, да и леса с правого берега казались куда более дремучими, а горы — опасными. Деревенские же с дачниками не церемонились: в открытую называли их понаехавшими, жуликами и прочими обидными словами.
Ходили слухи, будто земля под дачи была незаконно приватизирована после развала старого совхоза, а все средства с продажи дорогих участков утекли в нужные карманы. Старые Омутки тем временем погибали. Люди уезжали при первой же возможности, население старело, дворы пустели. Но неизменным оставалось одно — это место всё так же оставалось прекрасным, нетронутым пороками, и всё таким же тихим.
Тишину нарушали лишь шёпотки старух на завалинке да отдельный шум хвойного бора, окаймлявшего деревушку тёмно-зелёной стеной. И шептали здесь не о пустом. Шёпот в Старых Омутках был делом серьёзным, почти сакральным — похожим на шорох сухих листьев под ногами. И во всех этих тихих звуках, вылетающих из открытых форточек, палисадников, погребов, летних кухонь, огородов и завалинок, слышалось лишь одно имя — Виктор.
Виктор Покровский был местным егерем. Уже много лет он сторожил и берёг лесные богатства, которыми славились Омутки. Местные не скупились на слухи и даже легенды о нём. Поговаривали, будто когда-то давно Виктор заключил с лесом сделку. Случилось это в ту ночь, когда старый лесник Пантелеич пропал в чащобе.
Тогда Виктор был всего пятнадцатилетним пареньком. Он ушёл искать Пантелеича чуть ли не в одиночку. Много кто тогда вышел на поиски, да только многие почти сразу сдались — лес слишком пугал городских. Остальные продержались чуть дольше. Казалось, сам лес отказывался пускать чужаков, забирая к себе того, кто однажды пообещал ему свою жизнь.
Для юного Вити Пантелеич был не просто чужим человеком. Это был его дедушка — единственная родная душа. Родители уже давно жили в городе. Так вышло, что, когда Витя был совсем маленьким, они уехали на заработки: мать челночила, отец вахтовал. Взрослые решили, что ребёнку в такой атмосфере будет не место.
Вот и оставили мальчишку на попечение старого лесника, а потом и вовсе будто вычеркнули из своей новой жизни. Виктор особой тоски не испытывал — ни с матерью, ни с отцом он никогда не был близок. Его мир был другим — без суеты, без корысти, где материальные блага не имели значения. Он любил лес, любил Омутки с их тишиной, волшебным воздухом, странными, но искренними людьми.
Он любил и своего дедушку, который учил его видеть главное, понимать природу и жить по совести. Поэтому, когда старый лесник не вернулся поздней осенью с обычного вечернего обхода, Витя запаниковал. Сначала просто забеспокоился: дед никогда не задерживался дольше, чем на час. На столе стыл ужин, за окном сгущалась темнота, а Пантелеича всё не было.
Виктор не находил себе места. Подождал до девяти часов и побежал к соседям. Те лишь разводили руками, советуя не тревожиться: мол, Пантелеич знал лес, как свои пять пальцев, при себе имел и еду, и спички. Утром организовали поисковый отряд, но уже к вечеру людей почти не осталось. Никто не хотел рисковать жизнью, бродя по горным тропам, покрытым тонким слоем снега, грязи и скользкой хвои.
Когда все сдались, решив вызвать спасателей наутро, только Виктор — понимающий цену каждой минуты в холодном лесу — вернулся домой, переоделся в сухое и снова ушёл в чащу.
Ранним утром, когда только занялся рассвет, баба Катя, жившая в крайнем доме, увидела, как со склона спускаются двое. Точнее, один шёл, волоча второго на спине. Старуха тут же подняла крик на всю деревню: Пантелеич жив! Старик и вправду оказался в относительном порядке — лишь переохладился и сломал руку. А вот Виктор... он ушёл искать деда мальчишкой, а вернулся — мужчиной.
Глаза его будто потемнели, стали глубже и мрачнее. В них появилось нечто такое, что пугало простых людей. Казалось, Виктор знает больше, чем позволено смертному.
С тех пор в деревне начали шептаться: парень заключил сделку. Лес вернул ему дедушку и сохранил жизнь, а он взамен отдал себя — душой и сердцем — на вечное хранение пушистым мхам, витым корням и тёмным чащобам. Лес принял дар и стал делиться с новым хранителем своими тайнами.
Виктор слышал, как растёт трава, чувствовал боль каждого дерева, когда кто-то сдирал с него кору или подпиливал ствол. Его кожа покрывалась ледяной рябью, когда в лесу случалась беда.
С шестнадцати лет Виктор Покровский стал помогать деду в егерском деле. После того случая здоровье Пантелеича неумолимо угасало — он больше не мог уходить далеко, быстро уставал и вскоре передал почти все обязанности внуку.
Витя был только рад. Он схватывал всё на лету, запоминал приметы, тропы, звериные следы, гнездовья птиц. Знал, где водятся волки, а где ночуют совы, и умел ходить по лесу так, чтобы не тревожить его дыхания.
В день своего совершеннолетия Виктор официально принял должность егеря в Омутках. Никто не возражал: все знали, что лучше него о здешних местах не ведает никто. Да и желающих занять это место не находилось.
Пантелеич вскоре и вовсе слёг. Его забрала в город дочь — мать Виктора. Через полгода старик умер в больнице. Виктор тяжело переживал утрату. Он будто заранее знал, что больше не увидит дедушку, чувствовал уход его жизни задолго до вестей из города.
Но так же ясно он понимал: нужно уметь отпускать прошлое, чтобы дать дорогу будущему.
С тех пор Виктор остался один в своём большом доме, окружённом высокими елями. И вот уже почти двадцать лет он — негласный хозяин, хранитель и дух лесов, безмолвно следящих за Омутками.
Даже строптивая супруга губернатора не могла начать строительство дачного посёлка, пока Виктор не убедился, что это не принесёт вреда природе. Но все слухи, которые рождали местные, оставались лишь слухами. Никакого контракта с лесом Виктор не заключал.
На самом деле он просто родился с обострённым, почти животным предчувствием. С детства любил и лес, и каждое живое существо. Именно повинуясь этому инстинкту, он тогда смог найти Пантелеича в чаще и вывести его к людям. А годы, проведённые в одиночестве среди вековых елей и шелеста листвы, лишь отточили этот дар.
Виктор научился читать знаки: где тревожно крикнет птица, где ветер вдруг переменит сторону, а где просто сжимается что-то холодное внутри, предупреждая о грядущем. За годы службы он спас немало людей, уберёг не одно дерево и множество зверей от браконьеров.
Именно то самое холодное чувство заставило сердце сжаться, когда по единственной улице деревни, поднимая клубы пыли, проехал незнакомый «уазик». Ещё утром Виктор видел его на другом берегу — машина ждала паром. Тогда лес тревожно загудел, будто из-под самой земли. А теперь «уазик» остановился у кромки леса, и из него вышла она.
Высокая, стройная, с беспорядочным пучком каштановых волос. Виктор как раз завершал обход и почти нос к носу столкнулся с незнакомкой, вытаскивающей из заднего сиденья большую цветастую сумку.
— Простите! — звонко окликнула его девушка и приветливо махнула рукой. — Не подскажете, где мне найти дом бабы Кати?
— Митрофановой? — нахмурился Виктор, окинув её взглядом с головы до ног.
По незнакомке было видно: она чужая. Слишком яркие, нелепые для тайги кроссовки на высокой подошве, растерянный, но гордый взгляд, вычурная ветровка — всё в ней выбивалось из здешнего колорита.
— Наверное… — смущённо улыбнулась девушка, щурясь и вдыхая пьянящий смолистый воздух, будто пробуя его на вкус. — Мне просто сказали, что она живёт на краю Старых Омутков, а водитель сам не знает дороги. Довёз только досюда. Она должна была сдать мне комнату.
— Комнату? — удивился егерь. — Вы туристка, что ли? Или решили пожить у нас подольше?
— Нет, я не туристка, — словно обиделась девушка. — Так скажете или нет?
— Отчего бы не сказать, — вздохнул Виктор. — Вон туда идите.
Он проводил её взглядом. Не нравится мне она, — мрачно подумал мужчина. — Не похожа на внучку бабы Кати, хотя давно её не видел. Ещё и огрызается. Что такого в слове «турист»? И лицо упрямое, непокорное. Что она здесь забыла?
Девушка шла по дороге, гордо волоча за собой спортивную сумку, и Виктор почувствовал, как по спине пробежала волна холода. Это был недобрый знак. Но если обычно подобное ощущение предвещало беду, то теперь возникло нечто иное, незнакомое - пустота.
Она была, как слепое пятно, до которого не дотягивалось всевидящее око могучего леса. Аура этой уверенной и гордой девчонки искажала привычные потоки энергии, что пронизывали деревню и её окрестности. Девушка была опасна. Не потому, что несла смерть или бедствие, а потому, что могла — сама того не зная — разбудить древние тайны, дремавшие в глубине скал и лесов.
продолжение