Добрый день.
Москва, начало 1960-х. Страна живёт под лозунгами построения коммунизма и морального кодекса строителя. С трибун звучат речи о скромности, аскетизме, высокой нравственности советского человека. Особенно — советского руководителя. Газеты пестрят портретами ударников труда и героев-космонавтов. А в это же самое время, в просторной квартире в одном из престижных московских районов, собирается иная элита. Сюда, под видом творческих встреч, съезжаются не светила искусства, а солидные мужчины в строгих костюмах с портфелями. Чиновники министерств, партийные функционеры, ответственные работники. Их сопровождают молодые, слишком молодые девушки — студентки, начинающие актрисы, балерины. Здесь льётся рекой запрещённый самиздатом джаз, а не марши. И пахнет не партийными документами, а дорогим (и дефицитным) алкоголем и духами. Это был не салон. Это был частный клуб для тех, кто днём учил страну морали, а вечером позволял себе всё, что этой морали противоречило. И сломала эту идиллию не бдительная госбезопасность, а простая женская материнская тревога.
Всё началось с банальной, казалось бы, истории. 18-летняя москвичка познакомилась с пожилым, но обаятельным мужчиной. Он представился писателем Константином Кирилловичем Кривошеиным. Имя это в литературных кругах было неизвестно, но это не смущало девушку. Кавалер был щедр: рестораны, подарки, внимание. Вскоре он стал приглашать её к себе домой — в ту самую квартиру. Девушка, очарованная «богемной» атмосферой и обществом важных людей, стала завсегдатаем. Но её мать, женщина с житейской хваткой, забеспокоилась. Не столько из-за романа с немолодым мужчиной — сколько из-за странных вечеринок, о которых дочь рассказывала с восторгом, но смутно.
Тогда мать поступила не по-советски. Она не пошла в милицию или в партком — там бы её, скорее всего, вежливо выслушали и забыли. Она пошла ва-банк. Выведав адрес писателя, она отправилась на личную разведку. То, что она увидела (или почувствовала), подтвердило худшие подозрения. Просторная квартира была обставлена не как жильё интеллигентного труженика пера, а как некий салон или, точнее, как хорошо оборудованная «гостевая резиденция» для интимных встреч. Чисто, дорого, безлично. И тогда мать, понимая, с какими силами имеет дело, совершила смелый, почти отчаянный поступок. Она села и написала письмо. Не куда-нибудь, а сразу на самый верх. В Центральный Комитет КПСС. Лично Первому секретарю, Никите Сергеевичу Хрущёву, который как раз клеймил пережитки прошлого и разврат.
Письмо, каким-то чудом избежавшее сита секретариата, легло на стол Хрущёву. И тут механизмы заскрипели. Генсек, известный своей импульсивностью и ненавистью к барским замашкам элиты, пришёл в ярость. Был дан приказ разобраться. И творческие встречи мгновенно превратились в глазах следствия в притоны для разврата. Началось расследование, которое вскрыло неприглядную картину.
Квартира Кривошеина и его дача в подмосковной Валентиновке были узлами целой сети. Сюда по звонку привозили молодых девушек, мечтавших о карьере, покровительстве или просто о красивой жизни. А клиентами были люди с громкими именами и серьёзными должностями. Расследование носило гриф совершенно секретно, но некоторые детали просочились. Особенно запомнилась одна, давшая делу его неофициальное, ёмкое название. Один из высокопоставленных фигурантов, пытаясь оправдаться, заявил следователям, что он «ничего такого» не делал. Мол, он только… гладил девушек. Это циничное и абсурдное оправдание так поразило оперативников, что в их кругах всё дело и его участники тут же получили прозвище — гладиаторы. Не от слова гладиатор, а от слова гладить. Ирония была убийственной.
И вот тут наступила кульминация, которая ярче всего характеризует систему. Можно было ожидать громкого суда, показательных исключений из партии, суровых приговоров за моральное разложение. Но ничего этого не случило. Вместо суда было партийное собрание. Скорее всего, закрытое. На нём, как водится, строго осудили, дали порицание, указали на недопустимость. И на этом всё закончилось. Кого-то из «гладиаторов» тихо перевели на другую, не менее хлебную должность. Кто-то и вовсе остался на своём месте. Кривошеин, центральная фигура, хоть и пострадал, но масштаб его наказания не шёл ни в какое сравнение с масштабом скандала. Система предпочла не выносить сор из избы. Она не стала рубить головы своей же номенклатуре. Она сделала вид, что провела воспитательную работу, и постаралась забыть.
Но история не забылась. Она стала частью городского фольклора, живой легендой о том, что творилось за высокими заборами и в элитных квартирах. Дело гладиаторов не было уголовным процессом. Это был симптом. Трещина в лакированном фасаде самого нравственного общества. Оно показало, что у тех, кто днём говорил о демократическом централизме, вечером был свой, особый централизм — централизм доступа к запретным удовольствиям. И самое страшное для системы было даже не разврат, а то, что об этом узнал не только Хрущёв, но, в виде слухов, и весь город. Потому что это било по главному — по вере в непогрешимость и чистоту тех, кто стоит у руля. Материнское письмо, написанное от отчаяния, на мгновение приоткрыло завесу. И за ней оказалась не кухня большой политики, а пошлая, мещанская кухня большой вседозволенности для избранных.
Подписывайтесь на канал Особое дело.