Звонок раздался в субботу утром – в то самое время, когда Галина Сергеевна пила чай на кухне. Она не сразу поняла, что звонят в дверь. Отвыкла. Пять лет одна – отвыкаешь от многого.
Она поставила чашку, вытерла руки о фартук и пошла открывать. Шла не торопясь. И торопиться-то некуда, да и некому. Соседка могла зайти за солью, но та обычно стучала. Почтальон приходил по вторникам. Кто ещё?
Галина открыла дверь – и замерла.
На пороге – Света. Дочь. В светлом плаще, с букетом астр в руках. Улыбалась – широко, как в детстве, когда просила денег на кино.
– Мама! – Света шагнула вперёд и тут же обняла её. Крепко, тепло. – Мамочка, как я соскучилась!
Галина застыла. Руки повисли вдоль тела. Она пыталась вспомнить, когда дочь обнимала её в последний раз. Год назад? Два? На похоронах отца Света плакала, но обнимала мужа, не мать.
– Светочка, – выдавила Галина. – Случилось что?
– Почему сразу случилось? – Дочь заглянула ей в лицо. Глаза блестели, губы – те самые тонкие губы, которые при волнении сжимались в нитку – сейчас улыбались. – Просто захотела тебя увидеть.
– Проходи. Чай будешь?
– Буду.
Они прошли на кухню. Галина тут же засуетилась – достала вторую чашку, поставила чайник, полезла за вареньем. Руки слегка дрожали. Она посмотрела на свои руки – широкие кисти, короткие пальцы с плоскими ногтями – и не понимала, что происходит. Дочь звонила раз в месяц, приезжала раз в полгода на час. А тут – астры, объятия, «соскучилась».
– Хорошо у тебя, – Света оглядела кухню. – Чисто. Уютно.
– Стараюсь.
– Одной не тяжело? В трёх комнатах-то?
Вот оно. Квартирный разговор. Галина уже ждала.
– Справляюсь.
– Я не к тому. – Света подняла ладони. – Просто волнуюсь. Шестьдесят восемь лет, одна. Мало ли что.
Чайник закипел. Галина разлила чай, села напротив. Смотрела на дочь и не узнавала. Куда делась вечно торопливая Света с резкими движениями? Перед ней сидела заботливая дочь. Внимательная. Ласковая.
Это было очень странно. И очень страшно.
– Мам, я ведь зачем приехала, – Света отпила чай. – У меня для тебя сюрприз. Путёвка в санаторий. Две недели, всё включено. Я уже оплатила.
Галина моргнула.
– Путёвка?
– Да! Хороший санаторий, за городом. Воздух, тишина. Отдохнёшь, подлечишься.
Галина не могла вспомнить, когда последний раз отдыхала. С мужем ездили в Кисловодск – лет пятнадцать назад. А потом – работа, пенсия, похороны, одиночество.
– Дорого же, – сказала она. – Очень дорого, наверное.
– Не думай об этом. Мой подарок.
– С чего вдруг?
Света вздохнула.
– Мам, я понимаю, что мы редко видимся. Работа, Дениска, Игорь – закрутилась. Но я о тебе думаю. Каждый день. Очень часто думаю.
Галина очень хотела верить. Очень.
– Серьёзно? Две недели?
– Серьёзнее некуда. И машина уже внизу. Игорь ждёт.
– Как – машина внизу? – Галина почувствовала, как что-то внутри дёрнулось. – Прямо сейчас ехать?
– Путёвка с сегодняшнего дня. Если не поедем – сгорит. Ты же не занята?
Галина оглядела кухню. Чашка с недопитым чаем. Фартук на крючке. Чем она занята? Ничем. Всю жизнь – ничем.
– Надо же собраться.
– Давай помогу! Много не надо. Халат, тапочки, бельё. Поехали!
Света уже шла в комнату. Галина встала и пошла следом. В голове было пусто. Всё происходило слишком быстро. Очень быстро.
***
Через двадцать минут сумка была собрана. Света носилась по квартире – открывала шкафы, доставала вещи. Галина стояла посреди комнаты и смотрела.
– Паспорт, – сказала Света. – Где?
– Зачем?
– Для оформления. Там же регистрация.
Галина достала паспорт из комода. Протянула. Света тут же убрала его в свою сумку – быстро, привычным движением.
– Я сама понесу, – сказала Галина.
– Мам, не волнуйся. У тебя и так сумка. Я за документы отвечаю.
Это прозвучало разумно. Но что-то царапнуло. Галина не поняла – что.
– Так, ещё вот это подпиши. – Света протянула лист бумаги. – Согласие на лечение. Формальность.
Галина взяла лист. Мелкий шрифт, много слов. Глаза устали ещё на первом абзаце.
– Что тут написано?
– Стандартное. Что добровольно едешь, что не имеешь претензий. Все подписывают.
– А очки?
– Мам, машина ждёт! Игорь нервничает. Это же просто бумажка.
Света протянула ручку. Галина посмотрела на дочь – на её блестящие глаза, улыбку, нетерпеливые пальцы. И подписала. Не читая.
Потом она будет вспоминать этот момент тысячу раз. Свет из окна. Запах духов дочери. Тяжесть ручки. И собственную подпись – привычную закорючку в конце листа.
Но тогда она просто хотела успеть. Не подвести дочь.
– Отлично! – Света тут же забрала бумагу. – Пошли.
Они вышли. Галина закрыла дверь на два замка. Оглянулась на свои окна – зачем-то. И пошла к лифту.
Во дворе ждала машина – тёмно-синяя, незнакомая. За рулём сидел Игорь. Галина видела его редко. На свадьбе – девять лет назад. На похоронах мужа. Потом – мельком.
Игорь был на полголовы ниже жены. Худой, с острыми плечами. Глаза никогда не смотрели прямо – скользили мимо, в сторону.
– Здрасте, – буркнул он, когда Галина села сзади.
– Здравствуй, Игорёк.
Он не ответил. Тут же завёл мотор.
Света села рядом с мужем. Обернулась.
– Ну что, поехали?
Машина тронулась. Галина смотрела в окно – на свой двор, на лавочку у подъезда. Она прожила здесь тридцать два года. Вырастила дочь. Похоронила мужа.
Двор уплыл назад.
– Далеко ехать? – спросила Галина.
– Часа полтора. Поспи, если хочешь.
Галина не хотела спать. Она хотела понять, что происходит. Но вопросы застревали в горле.
Игорь молчал всю дорогу. Только один раз бросил на Свету быстрый взгляд – короткий, острый. Света чуть кивнула. И всё.
Галина поймала этот взгляд. Ей стало холодно.
Через полтора часа они свернули на узкую дорогу. Лес по обеим сторонам. Никаких указателей.
– Скоро? – спросила Галина.
– Приехали. Вон, видишь?
За деревьями показался забор. Высокий, бетонный, с колючей проволокой поверху. Галина прищурилась. Колючая проволока? В санатории?
– Это что?
– Ограждение. Территория большая, охраняется.
Машина подъехала к воротам. Железные, будка охраны, шлагбаум. Охранник вышел, заглянул в машину.
– К кому?
– Новенькая, – ответил Игорь. – Документы у жены.
Света достала бумаги, протянула охраннику. Тот кивнул, поднял шлагбаум.
И тут Галина поняла.
Это не санаторий.
Трёхэтажное здание из серого кирпича. Облупившаяся краска. Зарешёченные окна – не все, но многие. Во дворе на скамейках – старики в одинаковых серых халатах. Кто-то сидел неподвижно. Кто-то качался вперёд-назад. Один кричал что-то бессвязное.
– Светлана, – голос охрип. – Что это?
– Мам, не нервничай. Хорошее учреждение. Профильное.
– Какое учреждение?! Куда ты меня привезла?!
Машина остановилась. Игорь заглушил мотор.
– Мам, – Света повернулась. Глаза уже не блестели. Губы сжались в линию. – Тебе нужна помощь. Ты одна, тебе тяжело. Здесь позаботятся.
– Я здорова! – Галина схватилась за ручку двери. Заперто. – Открой!
– Не устраивай сцену.
Двери здания открылись. Вышли две женщины в белых халатах. Одна – молодая. Вторая – старше, крупная, с тяжёлым взглядом. Подошла к машине.
– Новенькая?
– Да, – Света протянула бумаги. – Заключение врача, согласие на госпитализацию.
Женщина просмотрела. Кивнула.
– Хорошо. Открывайте.
Игорь тут же нажал кнопку. Галина выскочила из машины. Огляделась. Забор. Ворота закрыты. Охранник смотрит.
– Я никуда не пойду! Вызовите полицию. Меня привезли обманом.
Крупная женщина посмотрела на неё спокойно. Устало. Как на капризного ребёнка.
– Третья койка, правое крыло. – Она махнула санитарке. – Проводи.
– Вы слышали?! Это незаконно!
– У нас ваше согласие с вашей подписью. – Женщина помахала бумагой. – Добровольная госпитализация.
– Я не это подписывала!
– Вот ваша подпись. Или не ваша?
Галина осеклась. Подпись была её. Та самая закорючка.
Она повернулась к дочери.
– Света. Что ты делаешь?
Дочь не смотрела на неё. Стояла у машины, сжимая сумку.
– Так лучше, мам.
– Для кого лучше?
Молчание.
– Светлана! Посмотри на меня!
Дочь подняла глаза. На секунду. В них было что-то – стыд? страх? – а потом она отвернулась и села в машину.
– Два дня на адаптацию, – бросила в окно. – Потом позвоню.
Машина тронулась. Галина рванулась – санитарка держала крепко.
– Света! Дочка!
Машина выехала за ворота. Шлагбаум опустился.
Галина осталась посреди двора. Старики на скамейках смотрели на неё. Кто-то засмеялся.
– Пойдёмте, – сказала санитарка. – Нечего тут.
***
Комната оказалась на втором этаже. Шесть коек, шесть тумбочек, окно с решёткой. Пахло хлоркой и чем-то кислым – очень неприятно.
Четыре койки были заняты. Старухи – все старше Галины, в одинаковых халатах – смотрели на неё. Или не смотрели – одна лежала лицом к стене.
– Ваше место, – санитарка указала на койку у двери. – Бельё в тумбочке. Халат там же. Переодевайтесь.
– Я не буду.
– Будете. Личные вещи – на хранение.
– При какой выписке?! Я уеду сегодня!
Санитарка посмотрела на неё. Молча. И вышла.
Галина осталась с халатом в руках. Серые стены. Серые койки. Серые лица.
– Новенькая? – спросила одна из старух. Сухонькая, с провалившимся ртом. – Садись, дочка. В ногах правды нет.
– Я здесь по ошибке.
– Все тут по ошибке. Садись.
Галина села на койку. Матрас тонкий, пружины впивались.
– Как тебя зовут? – спросила старуха.
– Галина. Галина Сергеевна.
– А меня Клава. Я тут с весны.
– С весны?
– Сын привёз. Тоже говорил – санаторий. – Клава хихикнула. – А тут решётки.
Галина посмотрела на окно. Решётка. За ней – небо.
– Я выйду, – сказала она. – Позвоню дочери.
– Звони. Телефон у главной. Но она не даёт.
– Как не даёт?!
– Режим. Здесь всё по режиму.
Галина встала. Вышла в коридор. В конце – пост медсестры за стеклом.
Она пошла туда.
За стеклом сидела та самая крупная женщина. Читала журнал.
– Мне нужно позвонить.
– Телефон запрещён.
– Я имею право!
– Звонки по субботам. С трёх до пяти.
Сегодня суббота. Но уже шесть.
– Мне нужно сейчас!
Женщина подняла глаза.
– Римма Петровна. Старшая медсестра. И запомните: здесь кричать не надо. Здесь тихо. Если будете шуметь – будут последствия.
– Какие?
– Увидите.
Она вернулась к журналу. Разговор окончен.
Галина вернулась в комнату. Легла на койку. Уставилась в потолок.
Это сон. Сейчас она проснётся у себя дома. И всё будет как раньше. Одиночество, тишина, чай на кухне. Но это будет ЕЁ одиночество. ЕЁ тишина.
Она закрыла глаза.
***
Прошла неделя.
Галина считала дни по солнцу – утром оно било в правый угол, к вечеру смещалось влево.
Был режим. Подъём в семь. Завтрак в восемь. Таблетки – Галина отказалась. Прогулка в десять. Обед. Тихий час. Ужин. Отбой.
И так – каждый день.
Галина пыталась говорить с персоналом. Объясняла, что здорова, что привезли обманом. Ей не верили.
– У нас документы, – говорила Римма. – Заключение врача. Дочь вас оформила.
– Я не давала согласия!
– Вот ваша подпись.
Через неделю Галина попросилась на звонок. Суббота, три часа. Римма дала телефон – старый, кнопочный. Галина набрала номер дочери.
Гудки. Сброс.
Набрала снова. Снова сброс.
– Не отвечает, – сказала Римма. – Время вышло.
Галина вернулась в комнату.
– Не ответила? – спросила Клава.
– Нет.
– Мой тоже не отвечает. Первый месяц ещё звонил.
– Я тут не останусь, – сказала Галина. – Найду способ.
– Найдёшь. Все ищут.
Прошло две недели. Света не приехала.
Три. Не позвонила.
Месяц.
Галина почти перестала разговаривать. Ела. Спала. Выходила на прогулку. Остальное время лежала и смотрела в потолок.
Она думала о квартире. О чашке, которую не помыла. О герани, которую некому поливать. О фотографии мужа.
В субботу – через месяц – она снова попросилась на звонок.
Римма дала телефон. Галина набрала.
Гудки.
– Алло?
Голос дочери. Далёкий, сухой.
– Света! – Галина вцепилась в трубку. – Почему ты не приезжаешь?! Ты обещала!
Молчание.
– Света? Слышишь?
– Слышу.
– Забери меня отсюда! Пожалуйста!
Молчание. Долгое.
– Мам, – сказала Света. – Тебе там лучше. Поверь.
– Как лучше?! Здесь решётки! Меня не выпускают!
– Для твоей безопасности.
– Светлана! Я твоя мать! Я тебя родила, вырастила! А ты меня – сюда?!
– Успокойся.
– Не буду! Приезжай и забери меня!
Пауза. И голос – уже другой. Холодный.
– Ты не понимаешь, мам. Ты там по документам. Есть заключение, что тебе нужен уход. Я оформила всё как положено.
– Какое заключение?! Я не больная!
– Врачи так не считают.
– Я не видела врачей!
– Это неважно. Документы есть.
Галина замерла.
– Светлана. Что ты сделала?
– Что надо.
– Когда заберёшь?
– Я не буду тебя забирать.
Слова упали как камни.
– Не будешь, – повторила Галина.
– Нет.
Гудки.
Галина смотрела на телефон. На экран с трещиной.
Римма забрала трубку.
– Что она сказала? – спросила Галина. Голос чужой, хриплый. – Когда привезла – что сказала?
– Что положено. Что вам нужен уход.
– Какие документы?! Я хочу видеть!
– Это в администрации. Вам не положено.
– Почему?!
– Вы на лечении. Документы у дочери.
Галина пошла к выходу. К двери во двор.
Охранник перегородил дорогу. Грузный, равнодушный.
– Куда?
– Домой.
– Не положено.
– Пустите.
– В комнату.
Он не повысил голос. Просто стоял – неподвижный, непробиваемый. И Галина поняла: он не пустит. Никогда.
Она вернулась в комнату. На койку. К окну с решёткой.
Посмотрела на свои руки – широкие кисти, короткие пальцы. Руки, которыми тридцать пять лет работала. Руки, которыми гладила дочку. Руки, которыми закрывала глаза мужу.
Эти руки теперь ей не принадлежали.
– Что сказала? – спросила Клава.
– Что я здесь навсегда.
Клава кивнула.
– Так всем говорят.
Галина встала. Подошла к окну. Прижалась лбом к стеклу.
За окном – двор. Скамейки. Забор с проволокой. А дальше – деревья. Небо.
Свобода. Там, за стеклом. За решёткой.
А она – здесь. Шестьдесят восемь лет. Здорова. Но по бумагам – никто. Её квартира, её жизнь, её имя – больше не её.
Дочь украла всё. И оставила умирать.
Галина стояла у окна. Спина прямая – она не сутулилась даже сейчас.
Она не знала, что делать. Не знала, кого просить о помощи.
Но она знала одно.
Она не сдастся.
Потому что сдаться – значит умереть. А она – ещё жива.