Утро выдалось серым, как застиранная наволочка. После ночных баррикад и валерьяночных слез Изольда Павловна проснулась разбитой. Она сидела на кухне, кутаясь в шаль, и безучастно смотрела, как Костя делает укол кошке.
Маркиза уже не сопротивлялась, привыкла. Даже, кажется, начала узнавать Костю — тихо мурлыкнула, когда он почесал её за ухом.
— Ей лучше, — констатировал Костя, выбрасывая шприц в ведро. — Отеки сходят.
Изольда лишь кивнула. Она ждала. Ждала звонка от сына, визита участкового или скорой помощи для душевнобольных. Каждая проезжающая во дворе машина заставляла её вздрагивать. Изольда Павловна превратилась в сжатую пружину.
Но беда пришла не в форме, а на высоких цокающих каблучках.
Около полудня, когда Костя пытался прикрутить отвалившуюся ручку к двери в ванную, входной замок лязгнул. Не было ни звонка, ни стука. Просто кто-то уверенно, по-хозяйски, вставил свой ключ и провернул его два раза.
Изольда, сидевшая в гостиной с книгой, выронила томик Чехова.
— Боже... — выдохнула она, хватаясь за сердце. — Замок... Я же сменила замок пять лет назад! Откуда?
Дверь распахнулась, ударившись о стену. В квартиру, вместе с клубами холодного воздуха и удушливым ароматом духов «Chanel», ворвался ураган по имени Нина.
Это была женщина лет сорока с небольшим, отчаянно пытающаяся выглядеть на тридцать. Яркая норковая шубка («автоледи», хотя машины во дворе видно не было), кожаные легинсы, не совсем подходящие по возрасту, и огромные солнцезащитные очки на пол-лица, сдвинутые на лоб.
— Мам! — её голос был таким же ярким и пронзительным, как и её одежда. — Ты почему трубку не берешь?! Я звоню битый час! Виталик уже хотел МЧС вызывать, думал, ты тут померла и завоняла! Думали уже кошка тебя обглодала.
Она шагнула на паркет, не разуваясь. Острые шпильки сапог цокнули по драгоценному дереву, оставляя грязные, мокрые следы.
Костя выглянул из ванной с отверткой в руках. Нина, заметив краем глаза движение, резко обернулась и взвизгнула:
— А!!! Это кто?!
Она отпрыгнула назад, прижав к груди лакированную сумку, словно Костя собирался её ограбить прямо в прихожей.
— Ты кто такой? Сантехник? Почему без спецовки? — она окинула его брезгливым взглядом: джинсы, простая футболка, домашние тапки. — Мама! Почему у тебя мужики посторонние ходят, когда ты одна?
Изольда Павловна медленно поднялась с кресла. В присутствии дочери она всегда пыталась распрямить спину, хотя позвоночник предательски хрустел.
— Нина, прекрати истерику, — сказала она ледяным тоном, хотя в глазах её мелькнула паника. — И, пожалуйста, сними обувь. Ты портишь пол.
— Какой к черту пол! — Нина швырнула сумку на трюмо, едва не сбив фарфорового пастушка. — Виталя звонил Галине, соседке снизу. Она ему такого наплела! Что ты завела себе кого-то! Я думала, у неё маразм, а тут... — она снова ткнула наманикюренным пальцем в Костю. — Это что за бомж?
Костя спокойно положил отвертку на тумбочку. Он понимал: оправдываться бесполезно. Перед ним стояла типичная «светская львица» районного масштаба, для которой любой человек с доходом ниже среднего — грязь из-под ногтей.
— Меня зовут Константин. Я помогаю Изольде Павловне.
— Помогает он... — Нина сузила глаза, густо подведенные черным карандашом. — По дому помогает? Или в постели? Мама, ты совсем рехнулась на старости лет? Тебе семьдесят девять! Люди же засмеют!
— Нина! — рявкнула Изольда так, что хрусталь в серванте звякнул. — Закрой рот! Как ты смеешь так разговаривать с матерью? Константин — мой врач. Лечит Маркизу. И живет здесь, потому что кошке нужен круглосуточный уход.
Нина замерла, переваривая информацию. Потом расхохоталась. Смех у неё был лающий, злой.
— Врач? Для кошки? Живет? Мам, ты серьезно? Ты поселила мужика в огромной квартире в центре города, чтобы он коту хвост крутил? Виталик меня убьет... Он же говорил, что тебя надо признавать недееспособной, а я, дура, защищала!
Она процокала мимо матери в гостиную, хозяйским взглядом сканируя пространство. Это был взгляд не гостя, а оценщика. Она проверяла, на месте ли активы.
— Так, — она обошла стол. — Картина на месте... Серебро... Мам, а где ваза китайская, большая такая, с драконами? Продала уже, да? Этому своему «доктору» на пиво отдала?
— Ваза в спальне, я в неё цветы ставила, — устало ответила Изольда, опускаясь обратно в кресло. Сил стоять не было. — Нин, зачем ты пришла? Денег нет. Я пенсию еще не получила.
— Да нужны мне твои копейки! — фыркнула дочь, хотя её взгляд хищно метнулся к комоду, где мать обычно прятала кошелек. — Я проведать пришла! Дочь имеет право проведать больную мать! Кстати, ты похудела. И выглядишь ужасно. Желтая какая-то. Тебе бы в санаторий съездить, а не с животиной своей возиться.
Она повернулась к Косте, который все это время стоял у двери, скрестив руки на груди.
— А вы, юноша, покажите-ка паспорт.
— С чего бы? — спокойно спросил Костя.
— А с того! Может, вы рецидивист в розыске? Сейчас сфоткаю и Виталику скину, пусть пробьет. Он у нас адвокат, у него связи везде. Если выяснится, что вы мошенник, сядете далеко и надолго.
Костя молча смотрел на неё. Он видел страх. Эта яркая, крикливая женщина до смерти боялась потерять наследство. Для неё эта квартира была единственным шансом на безбедную старость, и любой конкурент воспринимался как персональный враг.
— Паспорт я покажу полиции, если они приедут, — ответил он тихо. — А вам я ничего не должен.
Нина вспыхнула, пятна румянца проступили сквозь толстый слой тонального крема.
— Ах так? Хамишь? Ну ладно... Ладно...
Она начала нервно метаться по комнате. Ей нужен был повод. Повод, чтобы выгнать его прямо сейчас, чтобы уничтожить. Растоптать.
Она подошла к старинному секретеру, на котором стоял чайный сервиз. Взгляд её бегал по чашкам, по блюдцам. И вдруг она замерла.
— А где ложечка? — её голос упал до зловещего шепота. — Мама! Где серебряная ложечка с вензелем? Та, из фамильного набора прабабки!
Изольда растерянно моргнула.
— Какая ложечка, Нина? Они все там... Я пила чай утром...
— Нет её! — взвизгнула Нина, тыча пальцем в пустое место на подносе. — Вот, тут лежало шесть штук! А сейчас пять! Я помню, я пересчитывала в прошлый раз!
Она резко развернулась к Косте. В её глазах горел торжествующий огонь. Она нашла.
— Выверни карманы! — заорала она, наступая на него. — Немедленно! Ты её украл! Ты спер серебро, пока мать не видела! Так и знала, что ты вор!
— Я ничего не брал, — Костя даже не шелохнулся.
— Выворачивай, кому говорю! Или я сейчас вызываю наряд, и тебя будут обыскивать мордой в пол!
Изольда Павловна поднялась, бледная, трясущаяся.
— Нина, прекрати... Костя не мог...
— Молчи, мама! Ты его покрываешь, потому что он тебя охмурил! — Нина схватила телефон. — Всё, звоню в полицию. Кража со взломом. Пять лет тебе светит, докторишка!
Костя посмотрел на побелевшую Изольду. Если сейчас приедет полиция, начнутся проверки. Увидят состояние Изольды, опросят соседей. Виталий узнает. Изольду увезут.
Он сунул руку в карман своих джинсов. Нина замерла, предвкушая триумф.
Пальцы Кости нащупали что-то металлическое и холодное.
Не может быть.
Он достал руку. На ладони лежал маленький посеребренный предмет. Не ложечка. Зажим для галстука. Дешевый, который он забыл выложить.
— Это не ложка, — сказал он.
— Ты её спрятал! — не унималась Нина. — В своей комнате! В вещах! Я сейчас пойду и всё переверну!
Она рванулась в сторону коридора, к «детской». Костя преградил ей путь.
— Туда нельзя.
— Ах, нельзя?! Значит, точно там! — она попыталась его оттолкнуть, но Костя стоял как скала.
Ситуация накалилась до предела. Нина уже набирала номер на экране смартфона, Изольда сползала по стене, хватаясь за сердце, а Костя понимал: один звонок — и их хрупкий мир рухнет.
И тут взгляд Кости упал на мусорное ведро, стоящее в углу кухни (дверь была приоткрыта). Из-под газеты с картофельными очистками торчал тонкий, витиеватый черенок, тускло блестевший в свете лампы.