Ночь в комнате, которую Изольда помпезно именовала «детской», прошла в борьбе за выживание. Диван-книжка оказался инструментом средневековой пытки: пружины впивались в ребра с мстительным упорством, а из окна, несмотря на заклеенные щели, немилосердно сквозило.
Костя проснулся с ощущением, что его били палками.
В комнате пахло старой бумагой. Этот запах исходил от кип журнала «Огонёк» и «Работница», сложенных вдоль стен неровными башенками. Солнце с трудом пробивалось сквозь пыльные стекла, лучами высвечивая в воздухе танцующие частички пыли. Казалось, здесь никто не убирался с момента распада Советского Союза.
На стене, над диваном, висел выцветший плакат: «Мой папа — герой!» и детский рисунок танка, приколотый ржавой кнопкой. Костя провел рукой по бумаге. Она рассыпалась под пальцами. Следы пребывания Виталика. Того самого адвоката, который вчера довел мать до нервной дрожи.
Костя вышел на кухню, потирая ноющую поясницу. Было тихо. Слишком тихо для восьми утра.
На кухонном столе, прямо по центру, лежал лист бумаги в клеточку, вырванный из школьной тетради. На нем каллиграфическим почерком, с завидным нажимом, было выведено: «УСТАВ ДЛЯ ПРОЖИВАЮЩЕГО».
Костя хмыкнул и взял лист.
«Пункт 1. Передвижение по квартире в ночные часы (с 22:00 до 08:00) запрещено. Пол скрипит и вызывает мигрень.
Пункт 2. Крышку унитаза опускать. Всегда. Иначе штраф.
Пункт 3. К телефону не подходить. Дверь никому не открывать.
Пункт 4. Ванная комната предоставляется на 15 минут в день. Горячая вода стоит денег.»
И ещё с десяток пунктов, заканчивающихся фееричным: «Взгляд на портреты И. П. Романовской в коридоре разрешен, но трогать рамы руками воспрещается».
— Ознакомились? — раздался голос за спиной.
Костя обернулся. Изольда Павловна стояла в дверях своей спальни. На ней был бархатный халат цвета переспелой вишни, тоже старый, потертый на локтях, но запахутый с достоинством мантии. На голове — шелковый тюрбан, скрывающий бигуди. От вчерашней напуганной старушки не осталось и следа. Утром она снова надела броню.
— Доброе утро, — кивнул Костя, потрясая листом. — Пункт про унитаз мне особенно понравился. Это из личного опыта общения с генералами?
Изольда поджала губы, превратив их в куриную гузку. Шуток она не принимала.
— Сарказм оставьте для своих дворовых друзей, молодой человек. Маркиза проснулась. Ей нужно поменять лоток. Наполнитель в кладовке, совок там же. И будьте любезны, вымойте после этого пол в коридоре. Там следы от ваших ботинок. Тряпка под раковиной.
Она прошествовала мимо него к чайнику, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.
Костя почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он, конечно, нуждался в жилье, но в уборщики он не нанимался.
— Я займусь кошкой, — твердо сказал он. — Поставлю укол, поменяю лоток, проверю состояние. Но полы мыть я не буду.
Изольда замерла с чашкой в руке. Медленно, словно танкер в узком проливе, она развернулась к нему.
— Что вы сказали?
— Я сказал, что я ветеринарный врач, — Костя говорил спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Я здесь, чтобы лечить ваше животное и помогать вам по хозяйству в рамках разумного. Я могу починить кран, могу сходить за хлебом. Но я не поломойка и не лакей. Пол я протру только там, где сам наследил.
— Вы живете в моем доме из милости! — ее голос начал набирать опасную высоту, вибрируя оперными обертонами. — Вы, бездомный бродяга, которого я подобрала, смеете диктовать условия?
— Я плачу за жилье своим трудом. Квалифицированным трудом, — отрезал Костя. — Вызов ветеринара на дом для серии капельниц стоит около двадцати тысяч за курс. Аренда моей комнаты в этом состоянии... — он красноречиво обвел рукой кухню с облупившейся краской, — ...стоит куда меньше. Так что мы в расчете, Изольда Павловна.
Повисла зловещая тишина. Слышно было, как на улице, далеко внизу, гудит мусоровоз.
Изольда Павловна смотрела на него, прищурившись. Она привыкла, что люди делятся на два типа: те, кого она боялась (дети), и те, кем она бессовестно помыкала. Костя не вписывался ни в одну из категорий. Он не боялся и не прогибался.
Внезапно уголки её губ дрогнули.
— А вы наглец, — произнесла она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на уважение. — Хорошо. Пол оставьте. Но лоток уберите немедленно. Вонь невыносимая.
*****
Весь день прошел в странном режиме холодного нейтралитета.
Костя возился с Маркизой. Кошка, к счастью, отреагировала на лечение. Отек спал, она впервые за три дня поела — вылизала чайную ложку паштета.
Изольда наблюдала за этим, сидя в кресле, как коршун.
— Вы её перекармливаете, — комментировала она каждые пять минут. — Не так держите лапу. Ей больно.
— Ей не больно, Изольда Павловна. Ей лучше.
— Откуда вам знать? Вы же не кот.
Она ходила за ним хвостом. Косте казалось, что она его пасет, чтобы он ничего не украл. Но к обеду он понял: ей просто невыносимо быть одной.
Она говорила без умолку. Это был поток сознания, странная смесь воспоминаний, жалоб и сплетен полувековой давности.
— ...А Вишневская мне тогда говорит: «Иза, ты берешь ноту „си“ слишком плоско!» Завидовала, конечно. У Галины всегда был тяжелый низ, а у меня — колоратура, легкая, как птичка... Вы слушаете?
— Слушаю, — кивал Костя, перебирая ампулы.
— Потом, когда я вышла замуж за Виктора, мы поехали в Гагры. Детей оставили маме. Виталик тогда болел корью... или свинкой? Нет, точно корью. А Ниночка... Ниночка тогда еще не родилась. Или родилась?
Она запнулась. На её лбу пролегла глубокая складка. Она потерла висок, взгляд стал растерянным.
— Нина старше или младше Виталия? — тихо спросила она, не обращаясь ни к кому.
Костя замер.
— Я не знаю, Изольда Павловна.
— Конечно, младше! — вдруг вскрикнула она с неестественной веселостью, испугавшись собственной забывчивости. — Что за глупости я несу! Ниночка младше на пять лет. Просто у меня голова кружится от ваших лекарств. Проветрить надо! Душно тут у вас!
Она рванулась к окну, дергая шпингалеты с такой силой, что чуть не сорвала ветхие шторы. Её движения были резкими, хаотичными.
Костя уже понял: её агрессия — это защитная реакция. Как только память давала сбой, она нападала, чтобы никто не заметил её слабости.
К вечеру атмосфера накалилась. Изольда ходила по квартире, переставляя вещи. То уберет вазочку с конфетами в сервант, то через пять минут вернет её обратно.
В семь вечера раздался звонок в дверь.
Не телефонный, а дверной. Длинный, требовательный.
Костя, сидевший на кухне с книгой (своим единственным развлечением), вздрогнул.
Изольда Павловна выронила полотенце. Она замерла посреди коридора, побелев как мел.
— Не открывай! — прошипела она, хватая Костю за рукав. Её пальцы впились ему в предплечье. — Это они! Они пришли забрать ключи! Я не отдам!
Звонок повторился. Кто-то настойчивый вдавил кнопку и держал.
— Изольда Павловна, — шепотом сказал Костя, — свет горит, в глазок видно. Если не откроем, они подумают, что вам плохо, и взломают дверь. МЧС вызовут.
— Не пущу! — её глаза лихорадочно бегали. — Прячься! Быстро, в свою конуру! Скажу, что я одна!
Костя хотел возразить, но она с неожиданной силой толкнула его в сторону «детской». Он отступил, но дверь закрывать не стал, оставил щель.
Изольда поправила халат, сделала глубокий вдох, «надевая лицо», и подошла к двери.
— Кто там? — спросила она голосом, полным ледяного высокомерия.
— Открывай, Изольда! — раздался из-за двери скрипучий, сварливый голос. Не мужской и не молодой. — Я знаю, что ты дома! У тебя счетчик крутится как бешеный!
Изольда выдохнула, плечи её опустились. Она щелкнула замком.
На пороге стояла тучная женщина в необъятном цветастом халате. Соседка снизу. У неё были маленькие злобные глазки и лицо бульдога, который только что унюхал колбасу.
— Галина, — процедила Изольда. — Я не приглашала гостей.
— А я не в гости! — соседка бесцеремонно шагнула в тамбур, вытягивая шею, пытаясь заглянуть внутрь квартиры. — Я узнать пришла, что за топот у тебя по ночам? И вода шумит! Ты что, Изольда, квартирантов пустила?
— Это не твое дело, — Изольда попыталась закрыть дверь, но соседка выставила ногу в стоптанном тапке.
— Моё! У нас дом высокой культуры быта! А ты, говорят, мужика какого-то привела. Бомжа с улицы! Видела я, как вы вчера из такси выгружались. Оборванец какой-то.
Костя за дверью сжал кулаки. «Оборванец».
— Этот «оборванец» — мой врач! — гордо заявила Изольда, вздернув подбородок.
— Врач? — соседка ехидно рассмеялась. — Ага, как же. Знаем мы таких врачей. Небось, выпивоха местный! Ты смотри, Изольда. Я молчать не буду. У тебя и так с головой проблемы, вон, с котами разговариваешь. А если ты притон устроишь, я сразу Виталию позвоню. У меня его номер есть! Так ему и скажу: мать твоя совсем из ума выжила, с молодыми зеками сожительствует!
Изольда пошатнулась. Упоминание Виталия подействовало на неё как удар хлыстом.
— Пошла вон! — взвизгнула она. — Вон отсюда, старая сплетница!
— Ну-ну, ори громче, — ухмыльнулась соседка. — Завтра же позвоню. Жди гостей. Пусть проверяют, кого ты там приютила.
Дверь захлопнулась. Галина ушла, громко шаркая по лестнице.
Изольда Павловна сползла спиной по двери на пол. Её тюрбан сбился набок.
Костя вышел из комнаты. Он подошел, хотел помочь ей встать, но она отмахнулась.
— Ты слышал? — глухо спросила она, глядя в одну точку. — Она позвонит. Завтра.
— Пусть звонит, — спокойно сказал Костя, хотя у самого засосало под ложечкой. — Мы что-нибудь придумаем. Вставайте, на полу дует из-под двери.
Она подняла на него глаза. В них больше не было спеси генеральской вдовы. Только страх маленькой девочки, которую загнали в угол.
— Ты не понимаешь, Костя... Виталик давно ждет повода. Любой зацепки. «Неадекватное поведение», «посторонние люди в квартире» — это все, что ему нужно для суда. Он юрист. Он сожрет меня и не подавится.
Она схватила Костю за руку ледяными пальцами.
— Если он приедет... тебе придется соврать. Ты должен будешь сказать, что мы дальние родственники. Что ты племянник... нет, племянников он знает. Ты... сын моей подруги из Саратова! Понял? Сын Люси!
— Изольда Павловна, это бред, — вздохнул Костя. — Документы проверят за минуту.
— Придумай что-нибудь! — выкрикнула она со слезами. — Ты же мужчина! Или собирай свои вещи и уматывай прямо сейчас! Я не позволю им сдать меня в дурдом из-за тебя!
Костя посмотрел на старые часы в коридоре. Половина восьмого. На улице темнота и холодный дождь. Идти некуда.
И главное — он чувствовал ответственность. За кошку. И, как ни странно, за эту невыносимую, сумасбродную женщину.
— Я не уйду, — сказал он твердо. — И я разберусь. А сейчас — марш на кухню пить чай. У вас руки ледяные.
Он не знал, как будет выпутываться. Но знал одно: завтрашний день будет хуже сегодняшнего.
В эту ночь Костя долго не мог уснуть. Он слушал, как Изольда бродит по коридору. Она пересчитывала обувь. Раз, два... Раз, два...
А потом он услышал странный звук. Тихий скрежет.
Костя встал, приоткрыл дверь.
В полумраке коридора Изольда Павловна стояла у входной двери. В руках у неё была цепочка. Она наматывала её на ручку, завязывала узлами, баррикадировала вход. От детей. От соседки. От самой жизни.