В такси пахло елочкой-ароматизатором и чужими сигаретами. За окном проплывал серый вечерний город: мокрый асфальт, блестящие вывески «Шаурма 24\7» и аптечные кресты.
Изольда Павловна сидела на заднем сиденье, вцепившись в ручку переноски побелевшими пальцами. Всю дорогу она молчала, лишь иногда бросала брезгливые взгляды на потертую обивку кресел «Лады Гранты». Костя сидел рядом, чувствуя себя заложником ситуации. Счетчик таксиста тикал, съедая его последние наличные. Поездка выходила в триста пятьдесят рублей — цена двух дней его нынешнего рациона.
— Остановите у арки, — скомандовала Изольда, когда машина свернула на проспект Ленина. Голос у неё был такой, словно она велела кучеру подать карету к зимнему дворцу. — Во двор не заезжать. Там ямы. Вы нас с Маркизой растрясете.
— Как скажете, бабуля, — буркнул таксист, сворачивая к тротуару.
— Бабуля?!? Какая я вам «бабуля»?! — встрепенулась она, но тут же осеклась, прижала руку к груди. Сил на скандал вообще не осталось.
Костя расплатился, выгребая из кармана всю мелочь, и помог Изольде выйти. Дом, возле которого они оказались, давил своим монументальным величием. Сталинский ампир, лепнина с колосьями и серпами под крышей, эркеры, массивные дубовые двери подъездов. «Дом с башнями». Здесь в советское время жили профессора и номенклатура, а сейчас — те, кто успел урвать кусок жирного пирога в девяностые, и глубокие старики, доживающие свой век в просторных хоромах с четырехметровыми потолками.
Лифт, гулкий и пахнущий машинным маслом, поднял их на пятый этаж. Изольда Павловна долго возилась с ключами. Руки у неё тряслись так сильно, что связка звенела, ударяясь о медную накладку замочной скважины.
— Дайте я, — тихо предложил Костя.
Она хотела огрызнуться, но вместо этого молча протянула ключи. Длинный, ригельный ключ повернулся с тяжелым скрежетом, открывая вход в другую эпоху.
Первое, что ударило в нос — запах.
Это был не запах грязи, нет. Так пахнет время. Смесь старой бумаги, нафталина, валерьянки, выдохшихся духов и вековой пыли, скопившейся на книгах. Густой, плотный воздух, в котором плясали пылинки в свете уличного фонаря, бьющего в окно.
Изольда щелкнула выключателем. Под потолком вспыхнула хрустальная люстра — половина лампочек перегорела, остальные тускло освещали длинный коридор, устланный красной ковровой дорожкой. Стены были увешаны картинами в золоченых рамах и черно-белыми фотографиями.
— Обувь! — рявкнула хозяйка, указывая тростью на резиновый коврик. — На паркет в грязном не наступать. Паркету шестьдесят лет, его циклевали лучшие мастера города.
Костя послушно стянул кроссовки, оставшись в носках (слава богу, целых, хоть и застиранных).
Квартира напоминала музей. На комоде теснились фарфоровые балерины и пастушки, в сервантах блестел чешский хрусталь, на стенах висели афиши: «Кармен», «Тоска», «Пиковая дама». Со всех фото на Костю смотрела невероятно красивая, черноволосая женщина с дерзким взглядом. Сложно было поверить, что сморщенная старуха, снимающая сейчас тяжелое пальто, и эта женщина — один человек.
— Маркизу несите в гостиную, — Изольда тяжело дышала. Подъем по ступенькам к лифту дался ей нелегко. Без пальто она казалась совсем крошечной, высохшей. Дорогое домашнее платье висело на ней мешком.
Костя прошел в комнату. Мебель — сплошь тяжеловесная, полированная, темного дерева. На диванах наброшены кружевные салфетки. Дышать тут было трудно, хотелось открыть форточку, но рамы были заклеены на зиму бумажными полосами, пожелтевшими от времени.
Он поставил переноску на ковер, открыл дверцу. Кошка осторожно вышла, пошатываясь.
— Идите мыть руки, — донеслось из коридора. — Ванная справа. Полотенце... ваше висит на крючке с оленем. Не перепутайте! Синим вытираю лицо только я!
В ванной было холодно. Огромная чугунная чаша на львиных лапах выглядела величественно, но эмаль пожелтела и пошла трещинами. Со стены отвалились две плитки, обнажив бетон. Над раковиной капал кран, действуя на нервы. Монотонно так, раздражающе: кап... кап... кап. Звук ударялся о фаянс, как молоток по нервам. На бортике стоял обмылок самого дешевого хозяйственного мыла, раскисший в лужице воды. Ни гелей, ни кремов. Только зубной порошок в коробочке и стакан с одной-единственной зубной щеткой.
Костя вымыл руки ледяной водой (горячей не было или надо было долго ждать), вытерся жестким вафельным полотенцем. «Полотенце для гостей». Скорее, наждачка для непрошенных визитеров.
Когда он вернулся в гостиную, Изольда Павловна сидела в кресле-вольтере, закрыв глаза. Кошка свернулась клубком у её ног.
— Вам плохо? — спросил Костя.
Она встрепенулась, поправляя прическу — нелепый, слишком пышный начес.
— Глупости. Устала. У меня, молодой человек, давление. А тут этот стресс... — она посмотрела на него так, будто Костя и был причиной стресса. — Чай будете? Или вы привыкли к пиву?
— Я не пью пиво. А чайку, пожалуй, выпью. Благодарю.
Кухня оказалась неожиданно маленькой для такой квартиры. Здесь царил идеальный порядок, но какой-то безжизненный. Пустая сушилка для посуды, на плите — одинокая алюминиевая кастрюлька. И тот же раздражающий звук: кап... кап... На кухне кран тоже тек, но бодрее. Тонкая рыжая струйка сочилась по ржавой дорожке на раковине. По всему видно, ремонтом тут не занимались годами.
Изольда дрожащими руками пыталась насыпать заварку в фарфоровый чайник. Ложечка звякнула о край, сухие чаинки просыпались на белоснежную скатерть.
— Черт... — прошипела она, пытаясь смахнуть чаинки, но лишь размазала их. — Зрение уже не то. Ламп нет нормальных, эти перегорают за неделю, делают теперь сплошной мусор, а не лампы...
Костя смотрел на это и вдруг понял: она голодна. Не просто «пропустила обед», а хронически недоедает. На столе в вазочке лежали три сушки и конфеты «Взлетные», какие дают в самолетах. Только уже засохшие до состояния камня. Эти конфеты уже можно приспособить для самообороны.
В холодильнике, когда Изольда открыла его, чтобы достать лимон, света было больше, чем продуктов: половина пачки творога, банка каких-то солений и лекарства. Десятки упаковок с таблетками оккупировали всю дверцу и часть верхней полки.
— Изольда Павловна, — он мягко забрал у нее чайник. — Сядьте. Я сам.
Она хотела возмутиться, открыть рот, чтобы поставить хама на место, но ноги её подкосились. Она тяжело опустилась на табурет.
Пока закипал старый электрический чайник со спиралью, Костя взял со стола нож, подошел к раковине.
— Что вы делаете?! — испугалась она.
— Прокладка прохудилась. У меня дома такой же был. Сейчас...
Он действовал быстро. Перекрыл вентиль под мойкой (тот поддался с трудом), открутил буксу ножом — отвертки не было, но шлиц был широкий. Подмотал какую-то нитку, найденную на подоконнике, расплющил кусок резины от старой пробки. Через две минуты он открыл воду. Струя пошла ровно. Закрыл кран — тишина. Благословенная тишина!
Изольда Павловна смотрела на него широко раскрытыми глазами. В её мире мужчины делились на два типа: те, кто дарят бриллианты и требуют обожания, и те, кто приходят брать деньги за услуги (сантехники, врачи). Мужчина, который просто молча починил кран ножом, в эту классификацию не вписывался никаким боком.
— Спасибо, — сухо сказала она, отводя взгляд. — Это действовало мне на нервы полгода. Сантехник из ЖЭКа требовал тысячу только за вызов.
Она разлила чай. Без сахара.
— Теперь к делу, Константин... как вас по батюшке?
— Просто Костя.
— Никаких «просто». В этом доме соблюдают приличия. Константин... Андреевич? Хорошо. Так вот, Константин Андреевич. Маркизе нужны уколы. У меня трясутся руки. Я не смогу набрать шприц, пол ампулы пролью на пол! — в её голосе снова промелькнуло отчаяние, но она тут же задавила его. — Я предлагаю сделку.
Она выпрямилась, вновь превращаясь в «Генеральшу».
— Комната для прислуги... то есть, бывшая детская, свободна. Там бардак, но жить можно. Диван, стол, шкаф. Окно во двор. Вы живете там. Коммунальные услуги я оплачиваю сама — у меня субсидия. Спасибо мужу покойному, хоть какой-то прок от него. Продукты... каждый сам за себя.
Она сделала паузу, отхлебнув кипяток и даже не поморщившись.
— Ваши обязанности: лечение Маркизы. Уколы, капельницы, контроль веса. Мелкий ремонт по дому — вот как этот кран. Сопровождение меня, если нужно. И, самое главное...
Она наклонилась через стол, и её темные глаза буровили Костю насквозь.
— Вы не должны попадаться на глаза моим детям. Ни при каких обстоятельствах. Если позвонят в дверь Нина или Виталий — вы сидите в своей норе и не высовываетесь. Скажем, что вы курьер, если вдруг столкнетесь с ними. Понятно?
— Почему? — спросил Костя, прихлебывая пустой чай.
— Потому что это не ваше дело! — отрезала она. — Так вы согласны? Или пойдете искать мост, под которым ночевать?
Костя обвел взглядом кухню. Тишина, нарушаемая только тихим урчанием холодильника. Тепло. Не надо ехать к Тоне и слушать её намеки. Здесь он нужен. Пусть и в качестве прислуги для кошки.
— Я согласен.
— Отлично, — она встала. — Пойдемте, покажу ваши хоромы. Белье там, в комоде, но оно старое. Если хотите новое — покупайте сами.
«Хоромы» оказались узкой пеналообразной комнатой сразу за кухней. Тут действительно был склад: старые лыжи, стопки журнала «Огонек» за 1980-е годы, пыльный ковер, свернутый в рулон, и продавленный диван «книжка». Но здесь было окно, и дверь закрывалась на щеколду.
Костя бросил куртку на стул. Сил не было. Он хотел только упасть и уснуть.
Вдруг в коридоре пронзительно зазвонил городской телефон. Костя и не думал, что у кого-то еще остались домашние телефоны. Старый аппарат с диском выдавал трель, похожую на пожарную сирену.
Изольда Павловна вздрогнула всем телом. Чашка в ее руке дрогнула, едва не выплеснув остатки чая. Она побледнела так сильно, что румяна на щеках стали похожи на аляпистые клоунские пятна.
— Это они, — прошептала Изольда Павловна одними губами.
Она шагнула в коридор, подняла трубку. Костя, оставшись в проеме своей комнаты, невольно прислушался.
— Да, Виталенька... — её голос изменился мгновенно. Стал заискивающим, жалобным, каким-то кукольным. — Да, сынок. Я? Я дома. Никуда не выходила, что ты... Давление в норме, записываю, да...
Она слушала долгую тираду собеседника, вжимая голову в плечи. С каждой секундой величественная «Генеральша» исчезала, уступая место напуганной старушке.
— Нет! — вдруг выкрикнула она. — Нет, Виталик, не надо врачей! Я здорова! Я просто забыла... Я всё помню! Сегодня... вторник. Шестое октября. Я помню! Не надо ко мне никого присылать, у меня не убрано... Сынок, пожалуйста!
Она бросила трубку. Или уронила. Пластмасса с грохотом ударилась о столик.
Изольда прислонилась лбом к стене, спиной к Косте. Её плечи мелко тряслись. В мертвой тишине квартиры Костя отчетливо услышал, как она шепчет:
— Они меня сдадут. Господи, они ж меня сдадут...