Утром Вера вышла рано – ее смена начиналась в шесть утра, работала она двенадцать часов, до шести вечера. Она видела любопытные взгляды женщин, выгнавших коров в стадо и возвращавшихся домой, встретившиеся доярки поприветствовали ее громко, и Дуська не преминула спросить:
- Ну что, Верка, и у тебя мужичок завелся? Молодец, так и надо! Только держи покрепче, а то уедет и не вернется!
- Да уж удержу! – совершенно неожиданно для себя ответила Вера.
Она не стала объяснять, что никакого мужичка у нее пока нет, а был просто провожатый, который не задержался до ночи. И про это думала: что было бы, если бы она разрешила ему остаться? А то, что он хотел бы остаться, Вера поняла. Но не могла она позволить этого. Не было ничего, да смотри-ка, как болтают уже! А если бы он утром ушел от нее? Вера вздохнула: а неплохо было бы сойтись с этим старшиной. Мужичок, видно, хозяйственный, рукастый, да и приятный в обращении.
Август начался зноем, который изматывал всех и в поле, и на току, но был желанным, потому что прохладу мог принести дождь, а дождь в это время для страды – катастрофа! Поэтому все ворчали по поводу жары, но все желали, чтобы она пока сохранялась. Работавшие на уборке загорели дочерна, как и ребятишки, целый день проводившие на улице.
Загорел и похудел Виктор, целые дни ездивший по полям, с тоской ожидавший дня отъезда. Солдаты, с одной стороны, втянулись в работу, привыкли к распорядку, к климату, многие подружились с местными, с другой – устали от постоянной жары, пыли, монотонной работы. Ему приходилось каждый день беседовать с кем-нибудь из них о том, что служба предполагает не только маршировку на плацу, но и исполнение всех приказов родины.
Замполит приказал подготовить команду для игры в футбол с местными. Солдаты откликнулись на это с большой охотой – хотелось какого-то разнообразия в жизни. Работали они в три смены, поэтому успевали и отдохнуть, и потренироваться. Замполит поручил заниматься этим Левицкому, который, конечно, был не очень рад этому поручению: приходилось отрываться от дневного сна, да и вечером почти до самой темноты гонять по школьному стадиону мяч.
Наконец выписался из больницы Николай Стецко. Ожоги зажили, правда, рубцы остались везде: и на руках, и на лице, и на теле. Но самое главное – настроение у него было никудышнее: на работу пока нельзя, потому что новая кожа очень резко принимала солнце, будто кипятком ошпаривалась. Да и бюллетень у него еще на две недели. На танцы – только пугать всех своим видом. Дружки все на уборке – даже выпить не с кем: объявили сухой закон до конца страды. Это, конечно, не означало, что никто нигде и ни капли, но на работе даже вчерашним не должно отдавать! Это ввели, кстати, после того, что случилось с ним.
Приехал Николай на автобусе в обед, когда на улицах нет никого. А в автобусе только старушки, которые утром на базар отвезли продукты: сметану, яйца, зелень с огорода. Увидев Николая, его сразу не узнали, но потом, охая и ахая, сочувственно качали головами: надо ж так измениться! Тут же ему доложили и о Верке, которая спуталась с военными. И хотя он не очень дорожил ею и в то время, когда она была его женой, это неприятно царапнуло его.
Мать встретила Николая рыданиями, пыталась погладить его изуродованное лицо, но он отмахнулся от нее, приказал приготовить обед и нагреть воды, чтобы искупаться. Ульяна достала чистое белье ему, поставила ведро воды на печку во дворе, захлопотала в летней кухне. Ее сердце разрывалось от любви к нему и жалости. Ведь когда, бывало, руку обожжешь около плиты, как больно бывает, а тут – половина всего тела! Да и к зеркалу ему теперь как подходить? На голове плешинами выгорели волосы, может, конечно, не видно будет, когда остальные вырастут. Но главное – лицо! Кто ж теперь на него посмотрит!
Вода скоро закипела, Николай вылил воду в бак душа, добавил ведро из колодца, пошел мыться. Это было очень приятно, через три недели жары, духоты, запахов лекарств и других оказаться под струей теплой воды, смыть все больничное, потное... Он вышел из кабинки освеженный, даже с другим настроением. Надел чистое белье, прохладное и пахнущее свежестью. Отбросил кальсоны:
- Мать, кто ж из молодых сейчас носит это? Трусы давай!
Ульяна быстро поменяла, мысленно пожурив себя: не зима ведь, чтоб замерзнуть!
За столом, когда Ульяна потчевала его тем, что приготовила, он не удержался, спросил:
- Что, Верка, нашла себе хахаля военного?
- Да Бог с ней, сынок! Нашла и нашла. Это пока военные тут, не уехали, но скоро, говорят, уезжают они, так что останутся все невесты, только кому они будут нужны после такого! И Верка тоже. А ты откуда знаешь, сынок?
Николай усмехнулся:
- А когда в селе что-то было тайной? Чего и не было, придумают, а если что было – так разнесут быстрее ветра.
- Так, сынок, так, - кивала Ульяна, забыв, видно, что она была в числе первых, кто разносил «новости» по селу.
И известие о том, что Николай выписался, разлетелось по селу в одночасье. Он вышел на лавочку, закурил, наслаждаясь свободой и покоем. Но не прошло и полчаса, как к нему подошла соседка, спросила, как он себя чувствует, и, главное, убедилась в том, что он действительно изменился внешне. Покачав головой, она ушла, но скоро подошла другая, потом подъехал на велосипеде почтальон – одним словом, без внимания Николай не остался. А вечером, когда Николай уже сидел на ступеньках дома и курил, к нему приехал Женька Степанов. Он от калитки закричал на весь двор:
- Привет! Наконец-то тебя выпустили! Ну, как ты?
Он осмотрел его и воскликнул:
- Ну и ничего страшного, а то все подряд охают: страшный какой, страшный!
Николай сначала обрадовался ему, даже обнял, похлопал по плечу, но после этих слов вдруг разозлился:
- Да, вот такой я страшный! Всех напугал? Ну и пошли вы все на ...!
- Ты чего, Коля? – опешил Женька. – Я ж и говорю: ничего не страшный, а скоро все заживет.
Он сел рядом с другом, обнял его плечи:
- А помнишь, дядька Ленька Мосей? Он же танкистом воевал, горел в танке, тоже весь в рубцах был, а со временем они сгладились, и сейчас почти не видно их. Так что не переживай! На работу скоро?
- Еще две недели бюллетень.
- Ну, ладно, пойду я, привет тебе от всех.
- И ты передавай всем.
Он вошел в дом, подошел к зеркалу. Совсем непривычно было видеть обезображенное лицо вместо красивого, которым он сам иногда любовался. Но нужно было начинать жить с тем, что есть.
- Мать, выпить есть у нас? – вдруг спросил он.
Ульяна всполошилась:
- Сынок, так ночь уже почти, да и нельзя тебе.
- А может, и дышать нельзя? Воздух, говорят, сильно загрязняется! Неси, давай!
- Нет! – вдруг твердо ответила Ульяна. – Нету! Ложись спать уже!
Николай сплюнул, но подчинился, пошел спать.