Это осознание не было резким. Оно не пришло в виде громкой мысли или чёткой формулы. Скорее это было ощущение, которое долго жило фоном, а потом вдруг вышло на первый план. Как шум, к которому привыкаешь, пока он не становится невыносимым.
Я жила правильно. По крайней мере, так казалось со стороны. У меня была работа, отношения, быт, планы. Я умела поддерживать разговор, умела быть спокойной, умела сглаживать углы. Я была удобной частью системы, в которой главное — чтобы никто не чувствовал дискомфорта. В том числе я сама.
Я привыкла не задавать лишних вопросов. Не потому что не было вопросов, а потому что на них редко отвечали. Я привыкла не говорить о том, что мне неприятно. Потому что это называлось «накручиванием». Я привыкла не злиться. Потому что злость считалась признаком слабости. Или истерики. Или неблагодарности.
Он часто говорил это спокойно, почти мягко:
- Ты слишком много думаешь.
- Ты всё принимаешь близко.
- Не усложняй.
Эти фразы не звучали как нападение. Они звучали как инструкции. Как советы. Как забота. И я верила, что если буду следовать этим инструкциям, всё станет лучше.
Я старалась.
Я училась глотать слова. Училась улыбаться вовремя. Училась не портить настроение. Училась угадывать. Я могла по тону голоса понять, стоит ли сейчас говорить о чём-то важном. Я могла по паузе понять, что лучше промолчать. Я могла заранее отказаться от своих желаний, чтобы избежать напряжения.
Со временем я стала делать это автоматически. Настолько автоматически, что перестала замечать, где заканчиваюсь я и начинаются чужие ожидания.
Я всё чаще ловила себя на странных состояниях. Например, на том, что мне тяжело просыпаться. Не потому что я не выспалась, а потому что впереди был день, в котором снова нужно было быть внимательной, аккуратной, правильной. Или на том, что после разговоров мне хотелось лечь и просто лежать. Не думать. Не чувствовать. Не реагировать.
Я говорила себе, что это усталость. Что это просто период. Что все так живут.
Но однажды произошло что-то очень простое.
Мы сидели вечером дома. Он говорил о своём дне. Я слушала, кивала, задавала вопросы. В какой-то момент он сказал что-то резкое. Не специально. Мимоходом. Так, как говорят, не задумываясь.
Мне стало неприятно.
Я открыла рот, чтобы сказать об этом, и вдруг поймала себя на том, что внутри начинается привычный процесс. Подбор слов. Смягчение формулировок. Поиск «правильного» тона. И в этот момент я вдруг подумала: почему я должна так стараться, чтобы сказать о том, что мне больно?
- Мне неприятно, - сказала я просто.
Он посмотрел с удивлением.
- Ты опять всё воспринимаешь слишком лично.
И вот тут внутри что-то щёлкнуло.
Я вдруг ясно увидела всю схему. Каждый раз, когда мне было больно, это становилось моей проблемой. Каждый раз, когда я чувствовала дискомфорт, мне объясняли, что я перегибаю. Каждый раз, когда я пыталась обозначить границу, меня называли сложной.
Я не была сложной. Я была живой.
Но рядом со мной предпочитали видеть удобную версию.
Я начала вспоминать. Не специально, не анализируя. Просто всплывали сцены. Как я соглашалась, хотя не хотела. Как смеялась, когда было обидно. Как говорила «ладно», хотя внутри всё сжималось. Как оправдывала чужую холодность усталостью. Как объясняла себе, что любовь - это терпеть.
Я терпела долго. Так долго, что перестала считать это чем-то ненормальным.
Однажды подруга спросила меня:
- А ты вообще счастлива?
Я тогда не смогла ответить. Не потому что было плохо. А потому что я не знала. Я давно не задавала себе этот вопрос.
После того вечера разговоры стали другими. Я начала говорить чаще. Прямее. Без украшений.
- Мне так не подходит.
- Мне неприятно.
- Я не хочу.
Реакция была предсказуемой.
- Ты изменилась.
- Ты стала резкой.
- С тобой тяжело.
Каждая из этих фраз раньше ранила. Заставляла оправдываться. В этот раз они проясняли.
Потому что раньше было легко. Легко не учитывать. Легко не слышать. Легко решать за меня, что важно, а что нет.
Я больше не хотела быть частью этой лёгкости.
Последний разговор был спокойным. Без истерик. Без крика. Он сказал:
- Я не узнаю тебя.
Я посмотрела на него и впервые не почувствовала вины.
- Потому что раньше ты знал версию, которая боялась, - сказала я. - А сейчас я больше не боюсь.
Он сказал, что отношения не должны быть такими. Что со мной стало невозможно. Что я всё испортила.
Я согласилась.
- Не должны, - сказала я. - Именно поэтому я ухожу.
После этого было непривычно. Не сразу стало легче. Было много тишины. Много пустоты. Много моментов, когда хотелось вернуться не к человеку, а к привычке. Потому что привычная боль кажется безопаснее неизвестной свободы.
Я ловила себя на желании оправдаться в пустоту. Объяснить свои решения. Смягчить свои слова. И каждый раз останавливала себя.
Мне больше не нужно было объяснять, почему я чувствую то, что чувствую.
Со временем тишина перестала пугать. Она стала пространством. В ней можно было дышать. В ней не нужно было угадывать. В ней не нужно было быть осторожной.
Я начала слышать себя. Не сразу. Сначала было много чужих голосов в голове. Фразы вроде «ты перегнула», «надо было потерпеть», «все так живут». Постепенно они стихали.
Я стала замечать, как меняется тело. Как исчезает постоянное напряжение. Как сон становится глубже. Как пропадает ощущение, что я всё время на экзамене.
Иногда мне говорят, что я стала сложной. Что со мной непросто. Что я стала неудобной.
Я слушаю и думаю: да. Потому что теперь со мной нельзя не считаться.
Я больше не хочу быть простой ценой себя.
Я больше не хочу тишины, купленной молчанием.
Я больше не хочу спокойствия, построенного на исчезновении.
Если рядом с человеком тебе приходится постоянно уменьшаться - это не близость.
Если твои чувства считаются проблемой - это не любовь.
Если комфорт достигается ценой тебя - это не мир.
Я выбрала себя.
Не красиво.
Не громко.
Не показательно.
Просто потому, что однажды стало ясно: иначе я себя потеряю окончательно.
И на этот раз я решила не делать вид, что этого не происходит.