первая часть
Вечером Ирина сидела в своей квартире, глядя на телефон. Номер отца светился на экране — десять цифр, которые отделяли её от прошлого. Она набирала и сбрасывала пять раз, прежде чем решилась нажать кнопку вызова. Гудок. Ещё один. Третий.
— Алло?
Голос был незнакомым — или знакомым настолько, что память отказывалась его узнавать. Низкий, чуть хрипловатый, с той особенной теплотой, которую Ирина помнила из детства.
— Папа…
Молчание. Долгое, тяжёлое, полное невысказанных слов.
— Ирочка. Доченька. Это правда ты?
Ирина заплакала второй раз за два дня — она, которая никогда не плакала. Они проговорили три часа. Ирина сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и слушала голос, который пятнадцать лет существовал только в её памяти. Отец рассказывал о своей жизни, о маленьком городке, где он осел, о школе, где преподавал, о жене Тамаре, которая приняла его вместе с грузом прошлого.
— Я писал вам письма, — говорил он, и голос дрожал. — Каждый месяц, первые пять лет. Твоя мать возвращала их нераспечатанными. Потом я перестал. Решил: если не хотят знать, не буду навязываться.
— Мы не знали про письма, папа. Мама никогда не говорила.
— Я понимаю. Она имела право злиться. Я ведь действительно ушёл, пусть и не по своей воле. Бросил вас — так это выглядело со стороны.
Ирина закрыла глаза, и слёзы потекли по щекам — горячие, солёные, освобождающие.
— Я ненавидела тебя, папа. Пятнадцать лет ненавидела. Думала: как он мог? Как мог оставить нас? Строила свою жизнь на этой ненависти, как на фундаменте.
— А теперь? Теперь фундамент рухнул?
— Да.
— Это больно, доченька. Я знаю. Но иногда нужно, чтобы старое разрушилось. Тогда можно построить новое.
Ирина рассказала ему о свадьбе, об Андрее, о том глупом спектакле с париком. Отец слушал молча, не перебивая, и только когда она закончила, тихо сказал:
— Он хороший человек, твой жених. Если простил тебе такое, значит, любит по-настоящему.
— Я ещё не говорила с ним. После всего, что узнала… Не знаю, с чего начать.
— Начни с правды. Расскажи всё — о маме, обо мне, о Марине. Если он достоин, он тебя поймёт. Если нет — лучше узнать это сейчас, чем через десять лет брака.
Они попрощались за полночь. Отец обещал позвонить завтра, послезавтра, каждый день, если она позволит. Ирина позволила. Положив трубку, она долго сидела в темноте, глядя на экран телефона: двадцать три пропущенных вызова от Андрея. Тринадцать сообщений. Последнее пришло час назад: «Я буду ждать столько, сколько нужно. Хоть всю жизнь».
Она набрала ответ дрожащими пальцами:
— Приезжай. Пожалуйста.
Он приехал через двадцать минут — взъерошенный, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубашке. Видно было, что не спал всю ночь. Остановился на пороге, не решаясь войти.
— Ира…
Она шагнула к нему и обняла — молча, крепко, отчаянно. Он прижал её к себе, и они стояли так, в дверях, не говоря ни слова, пока соседка с третьего этажа не прошла мимо, демонстративно кашлянув.
— Входи, — Ирина потянула его за руку. — Нам нужно поговорить. О многом.
Они проговорили до рассвета. Ирина рассказала всё: о разговоре с мамой, о правде про отца, о страшной тайне Марины, о телефонном звонке, который перевернул её мир. Андрей слушал, держа её руки в своих, и его глаза блестели от непролитых слёз.
- Я должен был рассказать тебе раньше, — сказал он, когда она закончила.
- Про болезнь мамы. Это было неправильно скрывать.
- Ты дал слово маме.
- И предал тебя. Это не оправдание, Ира. Я врач, я знаю, как важна правда. И все равно солгал.
Ирина покачала головой.
- Ты не лгал. Ты молчал. Это разные вещи.
- Разные?
- Мама попросила. Ты выполнил просьбу умирающей женщины.
- Я понимаю. Теперь понимаю.
Она встала, подошла к окну. Небо на востоке, разовела новый день, начинался, неся с собой новые проблемы, новые решения.
- Андрей, я хочу, чтобы папа был на свадьбе.
Тишина за спиной была такой громкой, что Ирина почти физически её ощущала.
- Твоя мама.
- Я знаю. Она не примет его. Но он имеет право увидеть, как я выхожу замуж. 15 лет он ждал этого момента.
- И как ты это представляешь?
Ирина обернулась
- Пока не знаю. Но мы что-нибудь придумаем. Вместе.
Андрей подошёл к ней, обнял сзади, положил подбородок на её плечо.
- Вместе,- повторил он.
- Мне нравится это слово.
Следующие дни слились в один бесконечный поток разговоров, слёз и решений. Ирина встречалась с мамой каждый день, приезжала после работы, приносила продукты, готовила ужин. Галина слабела, на глазах похудела, осунулась, двигалась всё медленнее. Но в её глазах по-прежнему горел тот упрямый огонёк.
- Платье выбрала? — спрашивала она каждый раз.
- Уточним выбор вместе, мама. Как договаривались?
- Нужно скорее. Пока я ещё могу ходить по магазинам.
Эти слова «пока еще могу» разрывали Ирине сердце. Она научилась улыбаться сквозь слёзы, научилась говорить о свадьбе так, будто это самое важное событие в мире. Потому что для мамы оно и было самым важным.
Марина приезжала реже, не могла долго находиться рядом с матерью, не выдавая своей тайны. Но каждый вечер звонила Ирине, и они разговаривали часами, впервые за 15 лет, как настоящие сёстры.
- Папа спрашивает про свадьбу, - сказала Марина в один из вечеров.
- Хочет приехать. Говорит, будет стоять в стороне, мама его не увидит.
- Это невозможно. Она узнает.
- Я знаю. Но он так просит, Ира. В его голосе такая боль.
Ирина думала об этом всю ночь. Отец, которого она ненавидела 15 лет. Мать, которая умирала и хотела увидеть дочь счастливой. Свадьба, которая должна была стать праздником, а превращалась в прощание. Утром она позвонила отцу.
- Папа, я хочу, чтобы ты приехал.
- Правда?
Его голос задрожал.
- Но твоя мать. Я поговорю с ней. Расскажу правду. Всю правду о письмах, о том, как она тебя выгнала, обо всём.
- Ирочка, не надо. Она больна, ей нельзя волноваться.
- Ей нельзя умирать с этой ложью, папа.
- И тебе нельзя жить с ней дальше. Пятнадцать лет достаточно.
Молчание в трубке.
Потом тихий всхлип.
- Ты такая сильная, доченька. Сильнее меня, сильнее матери. Откуда это в тебе?
- От вас обоих. Вы оба научили меня каждый по-своему.
Разговор с мамой Ирина откладывала три дня. Собиралась с духом, репетировала слова, просыпалась в холодном поту от кошмаров, в которых Галина умирала прямо у неё на руках, так и не простив.
На четвертый день она приехала к маме с утра без звонка, без предупреждения. Галина открыла дверь в ночной рубашке, бледная, с растрепанными волосами.
- Что случилось? Почему так рано?
- Нам нужно поговорить, мама. Серьёзно.
Они сели на кухне там, где прошло столько семейных ужинов, столько разговоров, столько молчаний. Ирина смотрела на мать и видела старую женщину, не ту сильную, несгибаемую Галину, которую знала всю жизнь, а уставшего, больного человека на пороге смерти.
- Мама, я нашла папу.
Галина вздрогнула как от удара. Её лицо окаменело, глаза стали холодными, чужими.
- Что ты сказала?
- Точнее, Марина его нашла. Три года назад. Они общаются все это время. А теперь и я с ним разговариваю.
- Марина.
Голос Галины стал хриплым.
- Моя Марина? За моей спиной? Значит, так и правда?
- Она боялась тебе сказать. Мы обе боялись. Но сейчас. Мама, ты больна. И я не хочу, чтобы ты ушла, не зная правды.
- Правды? Какой правды? Что твой отец бросил нас, сбежал, как трус.
- Он не сбежал, мама. Ты его выгнала.
Галина замерла. Несколько секунд они смотрели друг на друга, мать и дочь, две женщины, разделённые пятнадцатью годами лжи.
- Он это помнит?
- Да. И ты сама рассказала в тот вечер, когда я пришла мокрая от дождя. Помнишь? Ты сама сказала, что выгнала его.
Галина закрыла лицо руками.
Плечи её затряслись беззвучные рыдания, сотрясали худое тело.
- Я любила его, — прошептала она сквозь слёзы.
- Так любила, что не смогла отпустить. И так боялась потерять, что сама оттолкнула. А потом было слишком поздно. Слишком стыдно признаться, что ошиблась.
Ирина обняла мать хрупкую, невесомую, совсем не похожую на ту женщину, которая когда-то казалась ей несокрушимой.
- Он хочет увидеть тебя, мама. Попрощаться.
- Нет. Не могу. Не после всего.
- Можешь. Вы оба можете. Пятнадцать лет — слишком долго для обиды.
Галина плакала долго так, как никогда не плакала при дочерях. Будто внутри неё прорвалась плотина, сдерживавшая слёзы пятнадцать лет. Ирина сидела рядом, гладила её по спине и сама едва сдерживалась.
- Я была такой дурой,- шептала Галина сквозь рыдания.
- Такой гордой, упрямой дурой. Думала, если он любит, останется. Если уйдет, значит, не любил никогда. А он остался, Ира. Остался, и я видела, как он угасает. Каждый день видела и ничего не делала. Только злилась на него за то, что он несчастен со мной.
- Мама, это было давно.
- Давно.
Галина подняла заплаканное лицо.
- Для меня это было вчера. Каждый день я просыпаюсь и вспоминаю его глаза в тот вечер, когда я сказала «Уходи». Он смотрел на меня так, будто я его убила. И я убила, Ира. Убила нашу семью своими руками.
Ирина не знала, что ответить. Слова утешения застревали в горле, казались фальшивыми, неуместными.
Что можно сказать женщине, которая пятнадцать лет несла груз вины и только сейчас, на пороге смерти, решилась его признать?
- Он простил тебя, мама. Давно простил.
- Откуда ты знаешь?
- Он сам сказал. Вчера, когда мы разговаривали. Сказал, я понимаю твою мать. Она боялась так же, как я боялся. Мы оба были трусами, просто по-разному.
Галина замолчала, глядя в пустоту. За окном шумел ветер, гнал по небу серые облака. Осень вступала в свои права, холодная, дождливая, беспощадная.
- Он женат,- сказала Галина наконец. - Марина говорила.
- Да, её зовут Тамара. Она хорошая женщина.
- Хорошая.
Галина горько усмехнулась.
- Лучше меня, наверное.
- Другая. Просто другая.
Снова молчание. Ирина видела, как мать борется сама с собой, гордость против страха, обида против любви, прошлое против настоящего.
- Я не могу его видеть, - сказала Галина тихо.
- Не сейчас. Не такой больной, слабой, умирающей. Я хочу, чтобы он помнил меня молодой, красивой, той женщиной, которую он когда-то любил.
- Мама.
- Нет, Ира. Это мое решение. Я знаю, что ты хочешь как лучше. Но есть вещи, которые нельзя исправить. Нельзя вернуть. Можно только принять и отпустить.
Ирина хотела спорить, уговаривать, настаивать, но увидела в глазах матери ту же упрямую решимость, которая всегда отличала Галину.
Эта женщина приняла решение, и переубедить её было невозможно.
- Хорошо, — сказала Ирина, — я не буду давить. Но подумай об этом, ладно? Просто подумай!
И рассказала отцу о разговоре с матерью. Он слушал молча, и только тяжёлое дыхание в трубке выдавало его волнение.
- Я понимаю, — сказал он наконец.
- Она имеет право. После всего, что было. Она имеет право не хотеть меня видеть. Папа, она не сказала нет. Она сказала не сейчас.
- Это разные вещи.
- Ты думаешь?
- Я знаю. Я видела её глаза, когда она говорила о тебе. Там была не ненависть, папа. Там была любовь. Старая, израненная, но всё ещё живая.
Отец долго молчал. Потом его голос дрогнул.
- Я приеду. На свадьбу. Даже если она не захочет со мной говорить, я буду там. Хотя бы издалека увижу вас обеих. Своих девочек.
- Обеих?
- Тебя и Марину. Вы обе мои девочки. Всегда были, всегда будете.
Ирина почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам.
Сколько она плакала за последнюю неделю, больше, чем за всю предыдущую жизнь.
продолжение