Сообщение пришло среди дня, когда Анна сидела за ноутбуком, правя скучный отчёт и лениво потягивая уже остывший чай.
«Мы с мамой всё решили. В субботу едем к ней. Важное дело».
Она перечитала его несколько раз, медленно, будто проверяя не буквы, а собственное зрение. Может, показалось. Может, там было спрятано что-то ещё — «обсудим», «если ты не против», «давай вместе подумаем». Но экран упрямо показывал одно и то же: факт, поставленный, как табуретка посреди прохода.
Анна отложила телефон и некоторое время просто смотрела в окно. Ноябрь стоял вязкий, тяжёлый, как непросохшее пальто: мокрый асфальт, комья грязи по обочинам, редкие машины с мутными фарами. В соседнем доме кто-то вешал бельё на застеклённом балконе — белые простыни трепыхались, как флаги сдачи. В квартире было тихо, только ноутбук негромко гудел, будто жаловался на жизнь.
«Мы с мамой всё решили».
Вот это «мы» резало сильнее всего.
Она набрала ответ.
— Какое ещё «важное»?
Точки мелькнули почти сразу.
«Мама продаёт дачу. Надо помочь разобрать вещи и подготовить дом».
Анна усмехнулась — коротко, без радости. Дача была легендой их семьи, чем-то вроде священного сундука: туда свозили всё, что «вдруг пригодится», туда же потом ездили искать то, что давно потерялось и оказалось ненужным. Каждый раз Сергей уверял, что это последний сезон, что мама «созрела», что вот-вот всё закончится. И каждый раз всё начиналось заново.
К вечеру она уже остыла внешне, но внутри раздражение лежало плотным, тяжёлым слоем, как мокрый снег.
Сергей пришёл поздно, усталый, с мокрыми волосами, стряхнул куртку на спинку стула.
— Ты видела сообщение? — спросил он почти буднично, разуваясь.
— Видела, — спокойно ответила Анна. — Особенно понравилось, что вы всё решили.
Он замер на секунду, потом сделал вид, что не уловил подтекста.
— Ну там реально надо помочь. Мама одна не справится.
— Серёж, — она повернулась к нему, — она двадцать лет там всё делала одна. А сейчас вдруг не справится? Что изменилось? Луна встала не так?
Он вздохнул, потер переносицу.
— Ты опять начинаешь…
— Нет, — мягко, почти ласково сказала Анна. — Я, наоборот, только начинаю понимать, что происходит.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник, постоял перед ним, словно искал не еду, а выход из разговора.
— Мы съездим, поможем и вернёмся. Полдня максимум.
— Полдня у твоей мамы — это как командировка без суточных, — хмыкнула Анна. — Восемь часов нравоучений, десять заходов в прошлое и обязательный список претензий на десерт.
Он усмехнулся, но тут же сник.
— Ты же знаешь, она потом будет вспоминать это годами, если я не приеду.
— А я буду вспоминать, если ты приедешь, — спокойно ответила Анна. — Разница только в том, что мне ты не звонишь каждый вечер с отчётом.
Он наконец посмотрел на неё прямо.
— Почему ты всё время ставишь меня перед выбором?
— Потому что ты его избегать любишь, — ответила она. — Решать проще по накатанной.
Повисла пауза — плотная, как воздух перед снегом.
Ночью они легли, не касаясь друг друга. Анна долго смотрела в потолок, считала редкие звуки с улицы, пыталась не думать о том, что ощущение одиночества рядом с живым человеком — самое неприятное из возможных.
Утром Сергей встал первым, тихо собрался, шуршал курткой, старался не шуметь. Эта показная аккуратность раздражала сильнее любого скандала.
— Ты куда? — спросила она, не открывая глаз.
— К маме, — коротко.
— А я?
Он замялся.
— Если хочешь, поехали вместе.
Анна открыла глаза и посмотрела на него.
— Спасибо за великодушие, — сказала она ровно. — Очень чувствуется, что меня тут ждали.
— Зачем ты всё усложняешь? — устало пробормотал он.
— А ты всё упрощаешь до автоматизма, — резко ответила она. — Как кнопка: нажали — поехал.
— Не смей так говорить…
— А ты не смей делать вид, что у меня нет своей жизни.
Он выпрямился, словно внутри что-то щёлкнуло.
— Я просто еду помочь. Это нормально.
— Нормально — это спросить. Нормально — это учитывать не только один голос.
Он молча надел куртку и вышел. Дверь закрылась тихо, но точка была поставлена жирная.
Анна осталась одна в квартире, где всё вдруг стало непривычно большим и пустым. Капала вода в ванной, где-то за стеной включили музыку, пахло утренним кофе, который она так и не стала варить.
Телефон завибрировал через час.
«Мы приехали. Тут завал. Было бы хорошо, если бы ты всё-таки приехала».
Она перевернула экран вниз.
— Было бы хорошо, — повторила вслух, — если бы меня не использовали как запасной вариант.
Она не поехала. И в этом отказе было больше спокойствия, чем во всех прежних уступках.
К вечеру Сергей не писал. Анне неожиданно стало легче от этой тишины — как будто кто-то выключил старый раздражающий шум, к которому ты привык, но который всё равно медленно сводит с ума.
Она включила свет только на кухне, поставила чайник, по привычке достала две чашки и тут же убрала одну обратно.
— Отвыкай, — сказала себе. — Не всё в жизни рассчитано на двоих.
Сообщение пришло ближе к девяти.
«Я приеду поздно. Мама попросила остаться, завтра продолжим».
Анна не ответила.
Ночью она слышала, как он вернулся, как возился на кухне, как тихо лёг рядом. Но внутри было странное равнодушие — не обида, не злость, а пустое, ровное спокойствие.
Утром она стала собираться, хотя выходной ещё не закончился.
— Ты чего так рано? — спросил Сергей сонно.
— Мне нужно выйти из дома, — ответила она просто.
Он почесал затылок.
— Ты злишься?
— Нет. Я думаю.
— Ну скажи прямо, что не так, — повысил он голос. — Ты хочешь, чтобы я бросил мать? Перестал помогать?
Анна посмотрела на него внимательно.
— Я хочу, чтобы ты перестал жить по чужим решениям. Чтобы в нашей квартире не было третьего, невидимого участника.
— Ты всё преувеличиваешь.
— Нет, — тихо сказала она. — Я наконец-то перестаю уменьшать себя.
Он замолчал, сжал губы.
— Ты меня вообще любишь? — спросил он неожиданно.
Анна не ответила сразу. Внутри было пусто и ясно, как морозное утро.
— Я долго любила нас двоих, — сказала она наконец. — А ты всё это время жил в другой связке.
Он отступил, будто получил удар.
— И что теперь?
Анна накинула куртку, взяла сумку.
— Теперь я попробую жить так, чтобы не объяснять каждое своё желание.
Анна шла медленно, не торопясь, будто сама улица задавала ей темп. Двор был привычный — облупленные бордюры, припаркованные кое-как машины, редкие прохожие в тёмных куртках, уткнувшиеся в телефоны. Ноябрь тянулся длинным серым коридором, в котором не было ни праздника, ни катастрофы — только честная усталость. Такой же усталой она чувствовала себя внутри, но это была не та изматывающая, липкая усталость, от которой хочется спрятаться. Скорее — состояние после долгого разговора с собой, когда всё наконец расставлено по полкам, пусть и неаккуратно.
Телефон в кармане вибрировал — она не доставала. Знала, кто пишет. Знала, о чём. Сейчас ей было важнее идти и слышать собственные шаги по мокрому асфальту.
В кофейне у метро было тепло и шумно. Пахло свежей выпечкой, кофе и мокрыми куртками. Анна села у окна, заказала капучино и достала телефон. Три пропущенных. Сообщение:
«Ань, давай поговорим нормально. Я не понимаю, что с тобой происходит».
Она усмехнулась.
«Нормально» — это всегда значит: вернись туда, где тебе было неудобно, но привычно.
Ответила коротко:
«Я тоже долго не понимала».
Телефон тут же ожил звонком. Она смотрела на экран пару секунд, потом всё-таки ответила.
— Ты где? — сразу спросил Сергей. Голос напряжённый, будто он держался из последних сил.
— В городе. Пью кофе.
— Ты из-за вчерашнего, да? Ну скажи прямо.
Анна помолчала, глядя, как по стеклу стекают тонкие струйки дождя.
— Серёж, я не из-за «вчера». Я из-за «всегда».
— Да что «всегда»? — в его голосе появилась раздражённая нотка. — Ну помогаю я матери, и что? Это что, преступление?
— Нет. Преступление — это делать вид, что рядом с тобой никого больше нет.
— Ты опять всё переворачиваешь…
— Я ничего не переворачиваю. Я просто устала быть в очереди после чужих решений.
Он выдохнул в трубку.
— Ты сейчас домой придёшь?
— Нет.
— Как это — нет?
— Вот так. Мне нужно побыть отдельно.
— Ты что, решила устроить паузу? — голос стал жёстче. — Ты понимаешь, как это выглядит?
Анна невольно улыбнулась.
— А ты понимаешь, как выглядит жизнь, в которой тебя спрашивают только постфактум?
Он замолчал. Несколько секунд слышно было только его дыхание.
— Ты всё драматизируешь, — наконец сказал он. — Мы живём нормально. У всех свои сложности.
— Нормально — это когда тебе не приходится постоянно доказывать, что ты не мебель.
Он резко вздохнул.
— И что ты предлагаешь? Разойтись?
— Я предлагаю начать говорить честно. Хотя бы раз.
Разговор оборвался не на ссоре, а на тяжёлой паузе, в которой оба не знали, что сказать дальше.
Анна допила кофе, расплатилась и вышла на улицу. День клонился к вечеру, фонари зажигались рано, как всегда в конце осени. Она шла без цели, просто по знакомым кварталам, вспоминая, как они когда-то вместе выбирали эту квартиру, как спорили о цвете стен, как смеялись над скрипучим лифтом и соседкой с вечно недовольным лицом. Тогда всё казалось живым, движущимся. Сейчас — застывшим.
К вечеру она заехала к подруге, Ире. Та жила в таком же панельном доме, только на другом конце района, с вечным запахом стирального порошка в подъезде.
— Ты как с фронта, — сказала Ира, наливая чай. — Глаза усталые.
— Я просто наконец перестала делать вид, что мне удобно, — ответила Анна и неожиданно для себя рассказала всё — от сообщения до сегодняшнего звонка.
Ира слушала внимательно, не перебивая, только иногда кивала.
— Знаешь, — сказала она наконец, — ты не про мать сейчас. Ты про то, что тебя не выбирают.
Анна задумалась.
— Да. Именно. Меня как будто ставят в расписание между делом.
— И что ты хочешь?
— Чтобы со мной считались. По-настоящему.
— А если он не сможет?
Этот вопрос повис в воздухе, как открытое окно в холод.
Анна не ответила.
Поздно вечером Сергей снова написал:
«Я дома. Давай поговорим».
Она вернулась только через час.
Квартира встретила тишиной и запахом вчерашнего ужина. Сергей сидел на кухне, перед ним стояла остывшая кружка.
— Садись, — сказал он.
Анна села напротив.
— Я много думал, — начал он, глядя в стол. — Может, я правда перегибаю с матерью. Но ты тоже слишком резко всё обрываешь.
— Я ничего не обрываю. Я перестаю тянуть одна.
— Но семья — это же компромиссы…
— Компромиссы — да. А не постоянное самоустранение одного из двоих.
Он поднял глаза.
— Ты хочешь, чтобы я меньше помогал ей?
— Я хочу, чтобы ты сначала разговаривал со мной, а потом ехал спасать мир.
— А если она опять попросит?
— Тогда ты решишь сам. Не автоматически.
Он долго молчал, потом вдруг сказал:
— Она сегодня сказала, что ты на меня плохо влияешь. Что я стал «другой».
Анна усмехнулась.
— Это, знаешь ли, комплимент.
— А мне было неприятно, — неожиданно признался он. — Как будто меня обратно тянут.
Это было новым. Она посмотрела на него внимательнее.
— И что ты ей ответил?
— Ничего. Сменил тему.
Анна вздохнула.
— Вот об этом я и говорю. Ты всё время уходишь от решений. И от меня тоже.
Он провёл рукой по лицу.
— Я боюсь с ней ссориться.
— А со мной — нет?
Он не ответил.
Тишина между ними стала плотной, но уже не такой глухой, как раньше. В ней было что-то рабочее, болезненное, но честное.
— Серёж, — сказала Анна спокойно, — я не прошу тебя выбирать между людьми. Я прошу тебя научиться выбирать себя. И нас — если мы тебе вообще нужны.
Он долго смотрел в одну точку, потом кивнул.
— Мне нужно время.
— Время — это нормально. Но не откладывание жизни.
Он вздохнул, словно сбросил тяжёлый рюкзак.
— Я попробую.
Это «попробую» было слабым, неуверенным, но в нём впервые не было привычного автоматизма.
Анна встала, подошла к окну. За стеклом горели редкие окна, проезжали машины, кто-то торопился домой с пакетами. Обычная жизнь — упрямая, живая.
Она не знала, чем закончится их история. Не знала, хватит ли у них сил действительно изменить привычный ход вещей. Но впервые за долгое время она чувствовала, что говорит не в пустоту.
И это было важнее любых обещаний.
Конец.