— Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал, или тебе правда всё равно, как это звучит?
Инна произнесла это без крика, почти спокойно, и именно от этого Роме стало не по себе. Он ещё не успел закрыть входную дверь, куртка висела на одном рукаве, ботинки оставили на коврике мокрые разводы, и вся сцена выглядела так, будто разговор начался не сегодня, а тянулся уже много дней, просто сейчас его перестали маскировать.
— Я ничего такого не сказал, — буркнул он, проходя на кухню. — Ты всё перекручиваешь.
— Перекручиваю? — Инна медленно вытерла руки полотенцем, аккуратно повесила его на крючок. — Хорошо. Тогда давай разберём по пунктам. Твоя мать приходит ко мне домой без предупреждения, роется в бумагах, задаёт вопросы так, будто я ей что-то задолжала, а потом ты приходишь и говоришь, что «надо было заранее всё объяснить». Это, по-твоему, нормально?
Рома шумно выдохнул, сдвинул со стула её сумку, сел.
— Ты сразу в штыки. Мама просто хотела понять, как мы живём.
— Мы — это кто? — Инна прищурилась. — Ты и я или ты, я и ещё бухгалтер в голове твоей мамы?
Он поморщился.
— Ну зачем ты так… Она переживает.
— Она считает, — поправила Инна. — И считает не нас с тобой, а квадратные метры, проценты и риски.
На столе всё ещё стояла вчерашняя посуда. Свечи догорели неровными лужицами воска, бокалы потускнели, а салаты выглядели так, будто и сами были разочарованы тем, как прошёл вечер. За окном тянулся обычный ноябрь: грязный, серый, с мокрым асфальтом и людьми, которые шли, не глядя друг на друга.
— Давай не будем начинать с эмоций, — сказал Рома уже тише. — Лучше с начала. Что именно тебя так задело?
— С начала? — Инна усмехнулась. — Хорошо. С самого начала. Ты помнишь, как вы зашли?
— Ну зашли, поздоровались…
— Нет. Ты зашёл, а она — вошла. Как будто проверяла, не сменился ли тут хозяин. Сразу взгляд по стенам, по полкам, по коридору. «Как уютно», «как аккуратно», «какая хорошая квартира». Слишком много комплиментов для человека, который раньше едва со мной разговаривал.
— Ты накручиваешь, — автоматически ответил он, но уже без уверенности.
— А потом начались вопросы. Про работу, про деньги, про планы. Не между делом, не по-человечески, а как на собеседовании. И я терпела. Потому что думала — ну ладно, мать волнуется, первый раз в гостях, хочет понять, кто рядом с её сыном.
Рома молчал, глядя на стол.
— А потом она полезла в бумаги, — продолжила Инна. — Не специально, конечно. «Случайно». Листики упали, она наклонилась… И вот тут началось настоящее представление.
— Она просто спросила, — тихо сказал он.
— Нет, Рома. Она не спросила. Она потребовала объяснений. Как будто я обязана отчитываться. «Это что за документы?», «Почему здесь не твоё имя?», «Как это ипотека?» — и всё это на повышенных тонах, при тебе, будто я в чём-то виновата.
— Я растерялся, — признался он после паузы.
— А я почувствовала себя чужой в собственном доме, — сказала Инна. — Понимаешь разницу?
Он провёл рукой по лицу.
— Просто… мама думала, что у тебя всё уже есть.
— А если бы не было? — резко спросила Инна. — Если бы я снимала жильё? Или жила с родителями? Я бы автоматически стала хуже?
— Не хуже… Просто сложнее.
— Для кого? — Инна подошла ближе. — Для тебя или для неё?
Он не ответил.
— А знаешь, что было самым интересным? — продолжила она. — Не её вопросы. А то, как быстро ты встал на её сторону. Ни одного слова в мою защиту. Ни «давай спокойно», ни «это не твоё дело». Ты просто молчал. А потом сказал, что я сама виновата, что не подготовилась.
— Я хотел сгладить ситуацию.
— Ты хотел, чтобы всем было удобно. Кроме меня.
В кухне повисла тишина. Капала вода из крана, где-то в подъезде хлопнула дверь.
— И потом ты предложил «вариант», — сказала Инна, уже спокойнее, но от этого слова резали сильнее. — Чтобы мои родители переписали свою квартиру. Чтобы твоя мама успокоилась. Ты вообще слышал себя в тот момент?
— Это была идея, — огрызнулся он. — Один из вариантов.
— Вариант чего? — Инна горько усмехнулась. — Обмена? Мы вам — спокойствие, вы нам — жильё?
— Ты всё превращаешь в драму.
— Нет, Рома. Я просто называю вещи своими именами.
Он резко встал.
— Хорошо. Тогда скажи прямо: ты что, всё отменяешь из-за одного вечера?
— Не из-за вечера, — ответила Инна. — А из-за того, что в этом вечере ты показал, кто для тебя важнее и что для тебя важнее.
— Ты не даёшь шанса.
— А ты его не попросил.
Он смотрел на неё долго, будто пытался найти привычную Инну — ту, которая соглашалась, сглаживала, откладывала разговоры «на потом».
— Ты сейчас на эмоциях, — наконец сказал он. — Потом пожалеешь.
— Возможно, — кивнула она. — Но жалеть о себе я больше не собираюсь.
Она подошла к двери и открыла её.
— Уходи.
— Вот так просто?
— Не просто. Но окончательно.
Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась тихо, без хлопка, и от этого стало более пусто.
Инна медленно опустилась на стул. В квартире было слишком спокойно. Телефон лежал на столе, экран загорелся уведомлением о платеже. Она посмотрела на цифры и неожиданно усмехнулась.
— Ну что ж, — сказала она вслух. — Значит, начнём разговор по-настоящему.
Она взяла телефон и набрала номер отца.
— Ты уверена, что не хочешь переночевать у нас? — голос отца в трубке был ровный, но Инна хорошо знала эту интонацию: он уже всё решил, просто давал ей возможность не соглашаться сразу. — Нечего тебе сейчас одной вариться во всём этом.
Инна стояла посреди своей кухни и смотрела на стол, который ещё утром казался праздничным. Теперь он выглядел усталым, как человек, просидевший ночь в зале ожидания. Посуду она так и не убрала — не из лени, а потому что не хотела делать вид, будто ничего не произошло.
— Нет, пап, — сказала она после паузы. — Я побуду здесь. Мне надо это место… прожить.
— Ладно. Но если что — звони. В любое время.
— Я знаю.
Она положила телефон и вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время ей не хочется ни плакать, ни жаловаться. Было другое чувство — плотное, тяжёлое, как ком в груди, но при этом удивительно ясное. Как будто в голове включили свет и стало видно то, что раньше скрывалось в полумраке.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Ромы.
«Ты всё неправильно поняла. Давай спокойно поговорим».
Инна прочитала, не торопясь. Потом ещё раз. И ничего не ответила.
Она пошла в комнату, открыла шкаф, достала чемодан. Не для того, чтобы уехать, а чтобы проверить — что здесь вообще есть. Оказалось, что его вещей больше, чем она думала: футболки, носки, зарядка, старая толстовка, которую он «забыл» ещё летом. Всё это лежало аккуратно, как будто имело право здесь быть.
— Вот именно, — сказала она вслух. — Как будто.
Чемодан остался пустым. Она просто сложила его обратно.
Ночью она почти не спала. Не потому что переживала — мысли шли ровной, упрямой чередой. Вспоминались разговоры, фразы, мелкие эпизоды, которые раньше казались незначительными. Как Марина Петровна однажды между делом спросила: «А квартира у тебя своя?» — и тогда Инна не придала этому значения. Как Рома пару раз шутил про «надо же, ты почти как с приданым». Как он однажды сказал: «Мама просто боится, что я опять влезу в сложную историю».
Утром она встала рано, сварила кофе, открыла окно. Ноябрьский воздух был сырой и честный — без попыток понравиться. Такой же, как её состояние.
В девять утра телефон зазвонил. На экране — Марина Петровна.
Инна посмотрела несколько секунд, потом всё-таки ответила.
— Инночка, — голос был натянутый, сладкий, как будто его специально смягчали. — Нам надо поговорить.
— Мы вчера уже поговорили, — спокойно сказала Инна.
— Нет, это было на эмоциях. Ты же взрослая девочка, должна понимать…
— Я взрослая женщина, — перебила Инна. — И именно поэтому я всё поняла.
— Ты очень резко себя повела. Рома всю ночь не находил себе места.
— Странно, — усмехнулась Инна. — А мне показалось, что ему было важнее ваше мнение, чем моё состояние.
— Ты несправедлива. Он просто сын. Он не может не прислушиваться.
— Может. Просто не хочет.
В трубке повисла пауза.
— Ты пойми, — продолжила Марина Петровна уже жёстче. — Мы не против тебя. Мы за стабильность. За будущее.
— За какое будущее? — спросила Инна. — Где всё заранее поделено и расписано?
— Не утрируй. В семье всё общее.
— Тогда почему обсуждение началось с моего жилья, а не с ваших ценностей?
— Потому что ты женщина, — отрезала Марина Петровна. — И должна думать о семье.
Инна закрыла глаза. Вот оно. Наконец прозвучало честно.
— Я думаю о семье, — сказала она. — Именно поэтому я не готова в неё идти на таких условиях.
— Ты ещё пожалеешь, — привычно сказала Марина Петровна. — Таких мужчин, как Рома, сейчас днём с огнём…
— …ищут женщины, готовые обменять себя на спокойствие вашей семьи, — закончила Инна. — Я не из них.
— Ты неблагодарная, — резко бросила та. — Мы тебя приняли.
— Вы меня проверяли, — спокойно ответила Инна. — И не прошли проверку сами.
Она нажала «сбросить» и почувствовала, как внутри что-то окончательно встало на место.
В этот же день она поехала к родителям. Не потому что не справлялась, а потому что хотела услышать знакомые голоса без подтекста.
Мама открыла дверь, посмотрела внимательно, без суеты, без лишних слов.
— Проходи, — сказала она просто. — Чай готов.
Отец сидел за столом, читал новости с планшета. Поднял голову.
— Ну что, — сказал он. — Началось?
— Да, — кивнула Инна. — Активная фаза.
Она рассказала всё — без эмоций, почти деловито. О звонке, о фразах, о том, как всё вдруг стало ясно.
— Знаешь, — сказал отец, выслушав, — самое неприятное не в том, что они хотели. А в том, что ты для них была не человеком, а пунктом плана.
— Я это и почувствовала, — ответила Инна. — Как будто меня разложили на составляющие.
— Так всегда бывает, когда люди путают близость с выгодой, — сказала мама. — Хорошо, что это выяснилось сейчас.
Инна кивнула. Но внутри всё равно оставалось напряжение. Потому что история не закончилась.
Вечером позвонил Рома.
— Давай встретимся, — сказал он без приветствия. — Не по телефону.
— Зачем? — спросила Инна.
— Чтобы всё расставить по местам.
— Места уже заняты, Рома.
— Ты боишься разговора?
— Нет. Я боюсь снова поверить словам, за которыми ничего нет.
— Я приеду, — сказал он. — Просто поговорить.
Она согласилась не сразу. Но согласилась.
Когда он пришёл, был другим — тихим, собранным, даже каким-то чужим.
— Я не хочу тебя терять, — сказал он сразу.
— Тогда скажи честно, — ответила Инна. — Ты правда считаешь, что я что-то должна твоей семье?
Он замолчал. И это молчание сказало больше любых слов.
— Я скажу сразу, чтобы потом не возвращаться к этому по кругу, — Рома стоял посреди комнаты, не снимая куртки, будто зашёл не в квартиру, а в чужую жизнь, где ему разрешили постоять пять минут. — Я не отказываюсь от своих слов.
Инна сидела на подоконнике, подтянув ноги. За стеклом мигали окна соседнего дома, кто-то ругался во дворе, кто-то хлопал дверью машины. Обычный вечер, ничем не хуже и не лучше других. Только внутри всё было собрано в тугой узел.
— Это даже удобно, — сказала она. — Когда человек сразу обозначает, на чьей он стороне. Экономит время.
— Не переворачивай, — раздражённо бросил Рома. — Я не «на чьей-то стороне». Я между.
— Между — это когда тебя разрывает, — спокойно ответила Инна. — А тебя не разрывает. Ты просто пытаешься усидеть на двух стульях, и один из них — моя квартира.
Он скривился.
— Опять ты за своё. Тебе обязательно всё сводить к этому?
— Нет, Рома. Это ты всё свёл к этому. Не я.
Он прошёлся по комнате, задел плечом торшер, тот качнулся.
— Ты ведёшь себя так, будто мы враги, — сказал он уже тише. — Я пришёл мирно. Давай договоримся.
— Договариваться имеет смысл, когда у сторон общие цели, — Инна посмотрела ему прямо в глаза. — А у нас они разные.
— Какие, по-твоему, у меня цели? — резко спросил он.
— Комфорт, — ответила она без паузы. — Чтобы мама была довольна. Чтобы тебе было спокойно. Чтобы всё было заранее подстелено. А я в этом списке — пункт, а не человек.
— Это несправедливо.
— Зато честно.
Он сел на край дивана, упёрся локтями в колени.
— Ты же понимаешь, что семья — это компромиссы?
— Понимаю, — кивнула Инна. — Но компромисс — это когда уступают оба. А не когда один должен доказать, что достоин.
— Никто не требовал от тебя доказательств!
— Тогда почему меня проверяли? — голос её стал жёстче. — Почему мне задавали вопросы, на которые я не обязана отвечать? Почему ты молчал?
Он открыл рот, потом закрыл.
— Потому что так принято, — наконец сказал он. — Взрослые люди обсуждают такие вещи.
— Взрослые люди обсуждают свои вещи, — отрезала Инна. — А не чужие.
Тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой — не тяжёлой, а ясной, как после грозы.
— Мама сказала, что ты всё разрушила, — произнёс Рома, не поднимая глаз. — Что могла бы промолчать, сгладить, а потом всё бы устаканилось.
— То есть я должна была сделать вид, что мне всё равно, — медленно сказала Инна. — Чтобы вам было удобно?
— Чтобы не доводить до такого.
— А «такое» — это что? — она усмехнулась. — Разговор вслух?
Он поднял голову.
— Ты изменилась, — сказал он с упрёком. — Раньше ты была мягче.
— Раньше я старалась быть удобной, — ответила Инна. — Больше не хочу.
Он встал.
— Хорошо. Тогда давай прямо. Ты готова жить дальше без меня?
Она встала тоже, подошла ближе. Не резко, не демонстративно — просто сократила расстояние.
— Я уже живу, — сказала она. — С того момента, как ты вышел за эту дверь в прошлый раз.
Он смотрел на неё долго, будто надеялся увидеть сомнение, трещину, слабость. Но не увидел.
— Ты думаешь, тебе будет легче? — спросил он глухо.
— Не сразу, — честно ответила Инна. — Но точно честнее.
Он кивнул, медленно, будто соглашаясь с чем-то своим.
— Тогда мне нечего здесь делать.
— Да.
Он пошёл к выходу, остановился уже у двери.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — мама была права в одном. Ты слишком самостоятельная.
— Спасибо, — ответила Инна. — Это единственное, что во мне всегда было по-настоящему моим.
Дверь закрылась. На этот раз окончательно.
Инна не села и не заплакала. Она подошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух ударил в лицо, выдул остатки напряжения. В голове было пусто и светло.
Телефон лежал на столе. Она взяла его, посмотрела список пропущенных — ничего. И это было правильно.
Через час она уже ехала к родителям. В электричке напротив сидела женщина с пакетами, листала ленту новостей, вздыхала. Двое подростков спорили о какой-то ерунде. Жизнь шла своим ходом, не обращая внимания на чужие драмы.
Дома пахло чаем и жареными яблоками. Мама возилась на кухне, отец читал газету.
— Ну что? — спросил он, поднимая глаза.
— Всё, — сказала Инна и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
Мама подошла, обняла молча, крепко.
— Ты молодец, — сказала она тихо. — Не каждый может выбрать себя.
— Я не выбирала против кого-то, — ответила Инна. — Я просто перестала выбирать против себя.
Отец кивнул.
— Это самый сложный выбор.
Они сидели за столом, говорили о мелочах — о работе, о соседях, о планах на выходные. И в этих разговорах не было ни фальши, ни подтекста.
Позже, уже вечером, Инна лежала в своей старой комнате, смотрела в потолок. Мысли приходили и уходили, не цепляясь. Впереди было много бытовых дел, вопросов, одиночных вечеров. Но не было одного — ощущения, что её используют.
Телефон всё-таки зазвонил. Сообщение от Марины Петровны. Инна прочитала и не стала отвечать. Просто удалила.
Она выключила свет, закрыла глаза.
Ноябрь за окном оставался серым и сырым. Но внутри впервые за долгое время было ровно. Без обещаний, без иллюзий, без чужих ожиданий.
И этого оказалось достаточно.
Конец.