Зимой наш дом всегда казался особенно тесным. Батареи шипели, стекла потели, на подоконниках сохли носки и кружевные занавески, а из кухни тянуло капустой и лавровым листом. И в этот январский день, когда я в халате мешала суп, в дверь противно и настойчиво позвонили.
Я уже по звуку знала, кто это. Так звонила только Галина Петровна — не просто нажимала, а как будто проверяла, выдержит ли звонок её характер.
— Открыто, — крикнула я, вытирая руки о полотенце.
Дверь хлопнула, в коридор ворвался морозный воздух, запах чужих духов и громкое:
— Холодильник у вас как на Севере, а в подъезде вообще стыдоба, всё обшарпано, — даже не поздоровавшись толком.
Она скинула с себя длинное, уже лоснящееся на сгибах пальто, поправила начёсанную причёску и оглядела наш коридор, как ревизор. С вешалки на неё равнодушно смотрела моя единственная пуховая куртка.
— Денис где? — спросила она.
— На подработке, задержится, — ответила я. — Чай будем?
— Налей, — вздохнула она так, будто несла на себе весь мир.
Мы сели на кухне. Кухня у нас маленькая: стол у окна, два стула, табуретка и старый холодильник, который гудел, как самолёт. Снежная каша на подоконнике таяла, оставляя лужицы.
— Ань, я к вам по важному делу, — она обхватила кружку с чаем, но не пила. — Ты же знаешь, у меня подруги… Люди не последние. Все уже как люди, в шубах. У одной норка до пола, у другой капюшон какой… А я как нищенка в этом старом пальто. Стыдно на улицу выйти.
Я посмотрела на её пальто: да, немодное, но вполне добротное, тёплое. Моя мама в таком бы лет десять ходила и радовалась.
— Галина Петровна, пальто у вас нормальное, — осторожно сказала я. — Главное, чтобы тепло было.
Она дёрнула уголком губ.
— Это ты так думаешь, потому что у тебя с детства запросы маленькие. А мой сын по-другому воспитан. Его отец всегда обеспечивал. Я привыкла к определённому уровню. И сейчас, извините, но опускаться до этого… — она презрительно потрогала рукав пальто. — Нет, не собираюсь.
Я почувствовала, как внутри всё напряглось.
— И что вы хотите? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— Я хочу норковую шубу. Нормальную, не дешевку. Я посмотрела в магазине, там как раз есть подходящая. Всего-то… — она махнула рукой. — Для вас копейки.
Копейки. Это она так про наш накопительный счёт, на котором по чуть-чуть собирались деньги на ремонт и на будущего ребёнка, о котором мы ещё даже никому не говорили.
— У нас нет лишних денег, — я постаралась говорить мягко. — Ипотека, мама болеет, лечение дорогое. Мы откладываем, как можем. И… мы хотим ребёнка, нужно подготовиться.
Галина Петровна изогнула брови.
— Вот именно, что у вас всё впереди. Молодые, заработаете ещё. А я что, всю жизнь в старьё ходить должна? Я тебя сына одна поднимала, работала без выходных, себе ни в чём не позволяла. А сейчас что, не заслужила элементарного комфорта? Или у вас теперь свои расчёты?
Слово «одна» она произнесла особенно громко, будто я спорила с этим.
— Я же не говорю, что вы не заслужили, — тихо сказала я. — Просто сейчас правда тяжело. Мы считаем каждую копейку.
— Отговорки молодёжи! — она резко поставила кружку, чай плеснулся на стол. — Когда Денис маленький был, я почки себе надорвала, чтобы он ни в чём не нуждался. Я ему кроссовки покупала самые лучшие, помнишь? — она повернулась к двери, хотя Дениса там не было. — А теперь он взрослый мужчина, обязан мать содержать. Не хуже, чем его отец.
Когда вечером пришёл Денис, уставший, со следами снега на куртке, разговор продолжился. Только теперь уже при нём.
— Сынок, — начала она сразу, даже не спросив, ел ли он. — Я тебе всё рассказала, да? Вот скажи, я многого прошу? Одну шубу за всю жизнь.
Денис посмотрел на меня. Я молчала, прижимая к груди кружку с остывшим чаем.
— Мам, у нас сейчас не время для крупных покупок, — он помялся. — Мы с Аней копим…
— На что вы копите? На стены?! — она всплеснула руками. — Стены подождут. Мать не подождёт. Мне жить и радоваться нужно сейчас, пока ноги ходят.
Они спорили ещё долго. В какой-то момент Денис опустил глаза и выдавил:
— Может… мы возьмём немного из накоплений. Потом вернём. Временно.
Слово «мы» больно резануло. Это были наши общие деньги, но сейчас «мы» вдруг превратилось в «он и его мама», а я осталась в стороне.
— Временно? — переспросила я. — Денис, это деньги на ремонт и на ребёнка. Ты серьёзно предлагаешь всё отдать на шубу?
— Не всё, — замялся он. — Частично. Чтобы маме помочь. Не хочу портить отношения.
У меня внутри что-то хрустнуло. Не за шубу было обидно, а за то, что мои границы и наши планы так легко сдвинулись ради чужой прихоти.
Следующие дни превратились в одно бесконечное «а как там шуба». Галина Петровна звонила каждый день. То Денису, то мне.
— Ну что, решили? — тяжело вздыхала она. — Сегодня вот с Тамарой ходили, у неё шуба новая, шоколадного цвета, красота. А я опять в своём пальтишке, как нищенка. Стыдно. Люди смотрят.
Если я брала трубку, начинались жалобы.
— Аня, ты молодая, что тебе стоит войти в положение. Ты же женщина, должна понимать. Я вот всю жизнь в себе отказывала, чтобы детям. А сейчас получается, дети мне чужие. Невестка, наверно, против, да?
Она так и говорила: «невестка», как будто у меня имени нет.
Я пыталась искать компромиссы.
— Давайте так, — сказала я однажды. — Мы можем помочь вам купить хорошее тёплое пальто. Не норку, но качественное. Или давайте подождём до лета, подкопим, станет полегче. Или мы сможем оплатить часть, а остальное вы сами…
— Унижения не потерплю! — перебила она. — Я что, нищая, по распродажам бегать? Или из милости донашивать то, что вы мне позволите? Нет уж. Либо нормально, либо никак.
Я всё чаще ловила себя на мысли, что для неё я не живая женщина, а ходячая банковская карта. Живу в их ипотечной двушке, плачу по счетам, а взамен должна молча отдавать всё, о чём попросят.
В один из выходных Галина Петровна попросила меня зайти к ней помочь разобрать старый сервант. Я пошла, надеясь, что хоть отвлечёмся от темы шубы. В её квартире пахло нафталином, старым деревом и вареньем. Сервант скрипел дверцами, стекло дрожало, когда мы выдвигали полки.
— Осторожней, там хрусталь, — ворчала она. — Это ещё от бабушки осталось.
Мы перекладывали тарелки, стопки пожелтевших салфеток, коробочки от конфет, в которых хранились нитки и пуговицы. И тут, за стопкой старых журналов, я нащупала небольшую тяжёлую шкатулку. Деревянная, потемневшая, с узором.
— Это что? — машинально спросила я.
— Да так, безделушки, — слишком быстро ответила она и потянулась, чтобы забрать.
Но я уже открыла. Внутри, на мягкой тёмной ткани, лежали аккуратно сложенные золотые украшения: массивные кольца, серьги, цепочки. Между ними — маленькие блестящие прямоугольники. Я видела их раньше только по телевизору: золотые слитки.
Воздух будто сгустился. Я подняла взгляд. Галина Петровна побледнела.
— Закрой, — прошипела она. — Это моё личное. Наследство от матери. На чёрный день. И вообще, неприлично рыться в чужом.
Я молча закрыла шкатулку, но в голове уже гудело. «На чёрный день». Её «чёрный день» почему-то должен был оплачиваться нашими с Денисом накоплениями, в то время как собственный золотой запас лежал нетронутым.
По дороге домой я шла по хрустящему снегу и чувствовала, как внутри поднимается волна злости и какой-то ледяной ясности. Это была не нужда. Это была проверка: насколько далеко она может зайти, насколько мы готовы прогнуться.
Вечером она пришла к нам снова. Даже не раздеваясь толком, с порога:
— Ну что, Денис, я подумала… Та шуба, наверное, долго не провисит. Надо решаться. Сынок, не тяни. Ты же не хочешь, чтобы мать мерзла?
Денис тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу.
— Ань, — он посмотрел на меня, виновато, — может, правда возьмём из накоплений? Потом я поработаю побольше, вернём. Я не хочу скандалов.
Я вдруг очень чётко почувствовала: ещё шаг — и вся наша жизнь превратится в вечное «я не хочу скандалов».
— Нет, — сказала я. Голос прозвучал ровно, но внутри всё дрожало.
Галина Петровна замерла, медленно повернулась ко мне.
— Это ещё почему «нет»? — глаза сузились.
— Потому что шуба — не наша семейная обязанность, — я поставила чашку на стол, чтобы не выдать дрожь в руках. — У нас ипотека, лечение моей мамы, планы на ребёнка. Мы не обязаны платить за чужие прихоти. Если вы так мечтаете о роскоши, у вас есть возможность её себе обеспечить.
— Это ты о чём? — голос у неё стал колючим.
Я встретила её взгляд.
— Вы сами говорили, что у женщины всегда должен быть золотой запас на чёрный день, — медленно произнесла я. — Если отсутствие шубы — это ваш чёрный день, воспользуйтесь им. Продайте часть золота. Тогда вам не придётся просить у нас.
На секунду в кухне стало совсем тихо. Даже холодильник будто умолк. Лицо Галины Петровны вытянулось, потом пошло пятнами. Она поняла, что я видела шкатулку.
— Так вот оно что, — выдавила она. — Рыщешь по чужим вещам, а потом ещё учишь меня, как жить? Это моё! Мой запас! Ты кто вообще такая, чтобы указывать мне, что продавать?
— Я та, у которой вы хотите забрать деньги, — ответила я. — Мои деньги, наши с Денисом. И я имею право решать, на что они уйдут.
— Жадная, — процедила она. — Неблагодарная. Я вас приютила в этой квартире, а ты мне тут условия ставишь! Мало того, что сына у матери увела, так ещё и на моё личное рот разеваешь! Я с самого начала знала, что ты корыстная, но до такой степени…
— Хватит, мам, — тихо сказал Денис, но она уже не слышала.
— Я открою сыну глаза, — почти выкрикнула она. — Пусть знает, с кем живёт. Пусть знает, что для тебя важнее — шуба для свекрови или обои в вашей спальне! Я думала, ты мне как дочь будешь, а ты… — она запнулась, гневом будто захлебнулась.
Она дёрнула дверцу шкафа, схватила сумку, накинула пальто, даже не застегнув. На выходе обернулась:
— Это ещё не конец. Я своего не оставлю.
Дверь хлопнула так, что в прихожей дрогнуло зеркало. В коридоре повисла тяжёлая тишина. С улицы тянуло холодом, сквозняк шевелил коврик у двери.
Денис стоял посреди комнаты, бледный, с расширенными глазами. Смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Зачем ты… про золото? — хрипло спросил он. — Зачем так? Это же моя мать.
Я прижала к груди ладони, стараясь дышать ровно, и вдруг очень ясно поняла: теперь это будет не только война за деньги. Это будет война за него. За то, на чьей стороне он окажется.
Денис тогда так и не ответил. Пошёл на кухню, долго мыл одну и ту же чашку, пока вода не стала почти кипятком. Запах стиранного полотенца, которым он вытирал руки, вперемешку с запахом нашего дешёвого кофе вдруг показался мне удушливым. Я сидела на диване и слушала, как в ванной капает кран, как за стеной кто‑то двигает мебель, и понимала: теперь в каждой этой капле будет стукать одно и то же — чья я жена и чей он сын.
На следующий день началось наступление. Сначала позвонила свекровь тёте Лиде. Я слышала через дверцу комнаты: её голос, повышенный, с надрывом.
— Она в мой сейф лезет, понимаешь? В моё личное! — слово «сейф» она произносила так, будто я туда с ломом полезла. — Я, старая, для них всё, а она мне: продай своё золото!
Потом был дядя Саша, потом двоюродная сестра. Телефон у Дениса разрывался весь вечер. Он выходил в коридор, закрывал дверь и говорил всё тише, будто стыдился собственных слов. Возвращался с потухшими глазами, садился напротив телевизора, делал вид, что смотрит новости, а сам ёрзал, как школьник, забывший выучить стихотворение.
— О чём ты с ними? — спросила я как‑то, когда он в пятый раз за вечер вышел в прихожую «просто перезвонить».
— Да так… — он отвёл глаза. — Мама… волнуется. Надо как‑то всё сгладить.
Слова «сгладить» и «надо» висели в воздухе, как невидимые гири. Между нами на диване вдруг появилась полоска холода. Даже плед не помогал.
Через пару дней свекровь нашла новый рычаг. Позвонила Денису среди дня. Я была дома, чистила картошку, кухня пахла сырой землёй и луком. Он побледнел, выслушал, встал так резко, что стул заскрипел.
— Что случилось? — я поставила нож.
— У мамы плохо с сердцем, — выдохнул он. — Говорит, давление скачет, чуть не инфаркт от наших разговоров. Я к ней поеду.
Он ушёл, хлопнув дверью, забыв шарф. Сквозняк потянул по полу, тряпка у порога зашуршала, как мышь. Я сидела над этой несчастной картошкой, и руки дрожали так, что нож стучал по доске.
Вернулся поздно, лицо серое.
— Врач вызывали? — спросила я.
— Не успели, — он сжал губы. — К тому времени, как я приехал, ей стало лучше. Но ты бы видела… Лежит, руки к сердцу прижимает, говорит: «Вот до чего меня довели. Сына отнимают, на старости лет золото моё пересчитывают».
Он сел на край кровати, сгорбился.
— Ань, я не могу быть плохим сыном. Понимаешь? Она одна. Если с ней правда… — он запнулся.
Я вдруг ясно увидела: она держит его не только за чувство долга, но и за страх. За то «а вдруг». И если я сейчас скажу хоть слово против, стану той самой бездушной, о которой она уже всем рассказала.
Через неделю свекровь объявила о семейном совете. Сказала, что «так дальше жить нельзя, надо по‑родственному поговорить». Отказаться значило поставить Дениса между молотом и наковальней окончательно.
Мы поехали. Её квартира встретила привычным запахом жареного лука, старых ковров и духов с тяжёлым цветочным ароматом. В гостиной уже сидели тётя Лида с дядей Сашей, двоюродная сестра с мужем. На столе — пирожки, селёдка под шубой, аккуратно нарезанная колбаса. Всё как на праздник. Только лица у всех были настороженные.
— Ну что, детки, давайте по‑честному, — начала тётя Лида, ещё не дождавшись, пока мы снимем верхнюю одежду. — Мы здесь все свои. Надо не ссориться, а искать выход.
Я села на край дивана, под моими ногами поскрипывали её пластиковые дорожки. Свекровь устроилась во главе стола, накинула на плечи старую кофту, будто ей было холодно. Глаза красные, голос дрожит в нужных местах.
— Я ж никому зла не желаю, — начала она, глядя не на меня, а поверх головы. — Я мать. Мне много не надо. Одну шубу на зиму попросила. А меня… — она вытерла уголок глаза платочком, — меня в воровки выставили. Сказали, полезла в их семейный бюджет. В мой же дом! И в сейф ко мне лезут, считают, что мне продавать. Это нормально?
Взгляды обернулись ко мне, как прожекторы. В них уже было готовое осуждение: «ну, давай, оправдывайся».
— Анечка, — мягко сказала двоюродная сестра, — может, ты… извинишься? Мы же не враги. Купите Галине Петровне шубу из ваших накоплений, и всё. Не будем выносить сор из избы.
Я вдохнула. Воздух пах селёдкой, пирожками и чем‑то прогорклым — может быть, старыми обидами, которые годами не проветривали.
— Я не буду извиняться за то, чего не делала, — сказала я спокойно. Сама удивилась своему голосу. — И не буду делать вид, что у нас нет своих обязательств.
Я повернулась к родственникам, не к свекрови.
— У нас с Денисом ипотека, — начала перечислять, загибая пальцы под столом, чтобы не дрожали. — Каждый месяц мы платим большую сумму. У моей мамы лечение, лекарства, анализы. Мы откладываем на ребёнка, которого очень ждём. Мы не живём роскошно, мы считаем каждую купюру. И когда Галина Петровна просит нас купить ей дорогую шубу, это значит, что ради её желания мы должны отказаться от своих планов. Вы правда считаете это справедливым?
В комнате стало тише. Даже часы на стене тикали как‑то глуше.
— Ты выставляешь меня нищей, — прошипела свекровь. — Я всю жизнь работала! Я, может, тоже хочу пожить для себя немного.
— Я ничего не выставляю, — ответила я. — Я лишь напомнила вам о том, что вы сами не раз говорили: у женщины должен быть золотой запас на чёрный день. У вас он есть. Я случайно видела шкатулку, когда искала ваши очки. Там не одна цепочка. Если вы считаете, что отсутствие шубы — это ваш чёрный день, вы можете сами решить эту проблему. Продать часть золота. Это ваше право. Но требовать, чтобы молодая семья жертвовала своим будущим — это уже не право, это давление.
Тётя Лида моргнула.
— Какое… золото? — медленно переспросила она.
Дядя Саша нахмурился.
— Галь, так у тебя заначка есть, а ты с детей тянешь? — в голосе появилось настоящее недоумение.
Свекровь вспыхнула.
— Это не заначка! Это… мои трудовые сбережения! Мало ли что будет! И потом, кто ей позволял туда лазить? Она что, хозяйка в моём доме?
— Я туда не лазила, — я уже устала повторять. — Я искала ваши очки, вы сами просили. Шкатулка была открыта. И я молчала бы, если бы вы не пришли за нашими деньгами. Но когда взрослый, обеспеченный человек, у которого есть сбережения, требует роскоши за счёт молодых, — это неправильно. Как бы вы это ни называли.
Я чувствовала, как под столом дрожат мои колени. Но говорить стало легче: будто слова сами складывались в дорогу, по которой я давно боялась идти.
Все вдруг перевели взгляд на Дениса. Он сидел рядом, плечи подняты, как у человека, который ждал удара. Его мать смотрела на него с таким отчаянием, будто он уже её предал.
— Сынок, скажи им, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Скажи, кто тебе роднее. Мать, которая тебя на свет родила, или жена, которая на моё добро рот разевает.
Это было то самое «между». Тот самый миг, которого я боялась с первой нашей ссоры.
Денис медленно выпрямился. Посидел, опустив взгляд, потом посмотрел сначала на меня, потом на мать.
— Мама, шубу мы покупать не будем, — сказал он хрипло, но твёрдо. — У нас правда нет таких лишних денег. Мы не будем жертвовать будущим ребёнка ради шубы. Твои личные сбережения — это твоя зона ответственности. Хочешь — продай, хочешь — оставь. Но требовать от нас — неправильно.
Тишина была такой густой, что слышно было, как где‑то в тарелке отлипла от края капля майонеза.
Лицо Галины Петровны исказилось.
— Значит, ты на её стороне, — прошептала она. — Сын предал мать ради какой‑то… — она запнулась, всё же не решившись договорить при гостях. — Всем теперь важны только деньги! Мать вам всю душу отдала, а вы… Шубы ей жалко!
Она поднялась, театрально прижимая руку к сердцу.
— Запомните, — обвела всех взглядом, в котором смешались гордость и паника, — я никому ни копейки не должна! Никогда ни у кого ничего не попрошу! Не дождётесь!
Но в этот раз её крик повис в воздухе иначе. Взгляд тёти Лиды был уже не только сочувствующим, но и изучающим. Дядя Саша потёр подбородок, пробормотал: «Ну, Галь… тоже перегибы какие‑то». Даже двоюродная сестра глянула на меня не так враждебно, как в начале.
Обратно мы ехали молча. В машине пахло дешёвым освежителем с запахом сосны и чем‑то усталым, тяжёлым. За окном по стеклу стекали редкие капли дождя, растягивая огни фонарей в длинные полосы.
Дома Денис первым делом сел за стол и сказал:
— Ань, давай сделаем так, чтобы ни у кого не было соблазна считать наши деньги своими. Оформишь все счета на себя и на меня отдельно. И никаких совместных «на всех». Моя мама — хорошая, но… — он с трудом подбирал слово, — она так привыкла жить. Надо границы обозначить.
Мы перевели всё так, чтобы наши накопления были только нашими. Обсудили: сколько каждый вносит на общие расходы, а остальное — личное. Это было странно и немного горько — как будто ставишь забор внутри собственной квартиры. Но стало легче дышать.
Со свекровью мы перешли на вежливые звонки раз в несколько недель. Праздники отмечали отдельно, приезжали к ней ненадолго, без долгих посиделок. Она поначалу продолжала играть в обиженную, то жаловалась на здоровье, то намекала, что «и так скоро никому не будет нужна». Денис слушал, сочувственно кивал, но в ту же секунду, как разговор заходил о деньгах, стал мягко, но твёрдо менять тему.
Месяца через два я заметила у неё новую шубу. Не ту самую мечту, не роскошное, тяжёлое меховое облако, о котором она рассказывала, а приличную, аккуратную, попроще. Она, заметив мой взгляд, вскинула подбородок.
— Решила никого не обременять, — сказала громко, чтобы слышали соседки на лестничной клетке. — Продала кое‑что, купила себе, что по силам. Не буду же я детей обирать.
Я промолчала. Соседка снизу всплеснула руками, восхищаясь её «жертвенностью». Только в глазах свекрови на секунду мелькнуло что‑то растерянное и уязвлённое: контроль ускользал, как вода между пальцев.
Мы с Денисом тем временем доделали ремонт в детской. Краска пахла свежестью и новым началом. Мы выбирали маленькую кроватку, мягкий светильник в виде облака, складывали по полочкам крохотные распашонки. Наши разговоры теперь были не о шубах и золотых запасах, а о том, как будем укачивать, кто встанет ночью, как назовём ребёнка.
На позднем сроке беременности, когда я уже с трудом завязывала шнурки и жила между поликлиникой и диваном, в дверь позвонили. На коврике лежала посылка без обратного адреса, только знакомый почерк на бумажке: «Для моего внука».
Внутри оказался маленький, но на удивление дорогой детский конверт на выписку — тёплый, мягкий, с аккуратной вышивкой. И записка. Всего одна фраза, выведенная неровно, с кляксами:
«Пусть у моего внука будет всё, что ему нужно, а не всё, что хочу я».
Слова «прости» там не было. Не было признания, что она была неправа. Но я вдруг очень ясно поняла: это максимум, на который она способна. Её способ сказать: «Я услышала. Я пытаюсь».
Я сложила записку в ящик стола, рядом с обменной картой из поликлиники и фотографией с первого нашего новогоднего праздника у неё дома. Я могла бы снова всё прокрутить, вспомнить каждое обидное слово, каждый взгляд, полные осуждения. Но в животе толкнулся наш малыш, напоминая, ради кого мы вообще всё это выдержали.
История с шубой и золотом стала для нашей семьи чем‑то вроде легенды. Не страшной, не смешной — поучительной. Про то, как однажды одна молодая женщина впервые в этом роду решилась сказать вслух: наши деньги — это наша жизнь, и никакая шуба не стоит будущего нашей семьи.