Когда гроб опустили в свежевырытую яму, ветер донёс до меня запах сырой глины и хвои. Вокруг бубнили молитвы, кто‑то шмыгал носом, шуршали чёрные куртки, а я стояла, сжимая в кармане измятый платок, и вдруг ясно поняла: всё, я осталась одна. Дядя Михаил был последним. Родители ушли раньше, бабушка ещё раньше, и как‑то незаметно моя жизнь сузилась до маленькой съёмной квартиры, работы преподавательницы и редких звонков от дальних родственников по праздникам.
После кладбища все потянулись в траурный зал. Запах холодного картофельного пюре, селёдки, варёных яиц смешался с тяжёлым ароматом гвоздик. Родственники усаживались по кругу, вздыхали, поднимали глаза к потолку. Я молча ковыряла вилкой тарелку, почти не чувствуя вкуса. Ко мне подходили, гладили по плечу, повторяли одни и те же фразы: «Держись, Анна», «Если что, звони». Их взгляды каждый раз чуть задерживались — изучающие, прикидывающие. Тогда я списала это на любопытство, но уже почувствовала какую‑то прохладу под вежливой оболочкой.
Через пару дней я сидела в тесном кабинете нотариуса. Пахло бумагой, пылью и дорогими чернилами. Часы на стене тихо тикали, а я, вцепившись в ремешок сумки, ждала, пока строгая женщина в очках дочитает завещание дяди.
Слова долетали до меня обрывками. «Старинный дом на Старой Слободке… доля в семейном деле… значительные сбережения… единственной наследнице Анне Викторовне…»
Я даже сначала решила, что ослышалась.
— Простите, — перебила я хриплым голосом. — Это всё… мне?
Женщина подняла глаза поверх очков:
— Да. Других прямых наследников у Михаила Петровича нет.
В углу заскрипел стул. Там сидела двоюродная тётя Люба с мужем и их взрослой дочерью. Они заранее приехали, уверенные, что дом и всё остальное вот‑вот перекочует в их руки. Сейчас у тёти Любы на лице застыла натянутая улыбка. Губы улыбаются, а глаза — как лёд.
— Ну что ж, — протянула она, поднимаясь. — Мы только рады за тебя, Анечка. Дядя всегда тебя любил. Если нужна будет помощь с домом… ты же одна, девочке трудно… Обращайся.
Слово «девочка» прозвучало так, будто мне было не тридцать с лишним, а двенадцать. Я кивнула, машинально поблагодарила и почувствовала, как между нами выросла невидимая стена. Они ласково улыбались, но я видела, как дядя Любы сжал челюсти, как пальцы её дочери нервно теребили ремешок сумочки.
Тогда я ещё не понимала, во что превращается моя жизнь. Я просто вышла на улицу, где пахло мокрым асфальтом и выхлопами, и долго стояла у подъезда нотариальной конторы, глядя на серое небо. Дом, доля в деле, деньги… Словно не про меня.
И уж тем более я не знала, что в соседнем городе в этот момент Сергей, мой бывший, сидит в переполненной конторе своего автосервиса и сжимает в руке телефон, на экране которого мигает сообщение: «Слышал? Твой прошлый роман теперь наследница. Дом, дело, приличная сумма. Повезло девчонке».
Позже он сам, с усмешкой, перескажет мне, как тогда у него внутри всё перевернулось. Как он посмотрел на ворох неоплаченных счетов, на пустой бокс, где вместо машин стояли перекосившиеся домкраты, и подумал: «Вот оно. Выход. Единственный». Он всегда умел быстро считать. В людях, в возможностях, в выгоде.
Он явился ко мне через неделю. Был ранний вечер. Я только вернулась домой после работы, поставила чайник, на кухне пахло мятой и лимоном. В коридоре звякнул звонок, протянулся прерывистым, нетерпеливым звуком. Я, честно говоря, ожидала кого угодно: Ирину, соседку, курьера из магазина. Только не его.
Я открыла, и в проёме появился Сергей.
Такой, каким я помнила его в лучшие времена: высокий, уверенный, в тёмном пальто, с лёгкой небрежной улыбкой. В руках — огромный букет розовых лилий, от которых сразу наполнился весь подъезд густым, почти навязчивым ароматом.
— Ань… — он посмотрел на меня так, словно мы расстались вчера, а не несколько лет назад. — Можно войти?
У меня внутри всё сжалось. Сердце стукнуло где‑то в горле, ладони вспотели. Я вспомнила тот день, когда он сообщил мне, что «так будет лучше для нас обоих» и ушёл к дочери состоятельного хозяина завода, даже не оглянувшись. Тогда я ревела ночами, засыпала с мокрой подушкой и убеждала себя, что время лечит.
Оказалось, не до конца.
Я отступила, пропуская его в коридор. Он ловко разулся, так по‑домашнему огляделся, будто не было этих лет разлуки.
— Ты похорошела, — сказал он, протягивая мне цветы. — И… мне очень жаль, что всё так… с дядей. Я узнал и сразу понял, что должен быть рядом.
Слова про «должен» царапнули слух, но я списала это на волнение.
Мы сидели на моей маленькой кухне, за облезлым столом, пили чай. Чайник тихо посапывал на плите, стрелка дешёвых часов над дверью лениво ползла вперёд. Сергей говорил, говорил, не останавливаясь: вспоминал, как мы зимой ездили к тёте в деревню, как катались на санках; как он встречал меня после пар, пока я ещё училась; как мечтал, чтобы я стала его женой.
— Я тогда был дурак, — твердил он, глядя мне в глаза. — Погнался за пустотой. А настоящая жизнь была вот здесь, рядом. С тобой.
Слова лились гладко, будто он репетировал их перед зеркалом. Я ловила себя на том, что верю. Или хочу верить. Потому что в каждом «прости» слышалось давно желанное «я всё понял».
Но уже в тот вечер он выдал себя. Когда зазвонил его телефон, он вынул его из кармана, взглянул на экран и быстро отключил звук. А аппарат всё равно вспыхнул ещё раз, и я краем глаза успела прочитать имя: «Коля. Сервис».
Сергей нахмурился, встал и, думая, что я не слышу, прошёл в прихожую. Дверь на кухню он не притворил до конца.
— Потерпи, — прошипел он в аппарат. — Я же говорю, скоро наладится. У неё теперь денег… мама дорогая. Дом, дело, всё на ней. Понимаешь? Мне только закрепиться. Я всё разрулю. Да не дёргайся ты.
Голос его был другой — жёсткий, нетерпеливый. Никакой нежности. Я сидела, не дыша, вцепившись в кружку, пока чай остывал.
Вернувшись, он снова надел прежнюю маску — мягкую улыбку, участливый взгляд.
— Прости, — сказал, — эти… рабочие вопросы. Брось, давай лучше о нас.
Так началось его наступление. Он вдруг стал появляться в моей жизни повсюду. То забежит вечером — «проверить, как ты», принесёт пакет с пирожками от какой‑то своей тётки. То позвонит с утра: «Я тут свободен, могу заехать, помочь с бумагами по наследству». То неожиданно окажется в нотариальной конторе раньше меня, уже поговорив с секретарём, всё узнав, всё уточнив.
Однажды я пришла к тёте Любе по делам, а Сергей уже сидел на кухне, пил чай с её мужем.
— Да мы с Серёжей старые знакомцы, — засуетилась тётя, заметив моё удивление. — Такой он у тебя ответственный. Всё спрашивает, как тебе помочь, переживает. Молодец, что вернулся.
Он умел нравиться людям. Шутил, носил тяжёлые сумки, предлагал подвозить, слушал жалобы на жизнь. И неизменно, чуть слышно, но отчётливо произносил рядом со мной: «наш дом», «наше будущее», «наше общее дело».
Он сопровождал меня в старинный дом, доставшийся от дяди. В первый раз, когда мы открыли тяжёлую дверь, пахнуло сыростью, старыми книгами и яблочной кожурой — дядя всегда сушил яблоки на зиму. В коридоре под потолком скрипнули доски, где‑то в глубине пробежала мышь. Сергей шёл рядом, заглядывал в комнаты, легко касался плечом моего плеча.
— Представляешь, — шептал он, — здесь можно сделать светлую спальню, там — детскую. Во дворе — сад, мангал, качели. Ты больше никогда не будешь ютииться в своей крохотной квартирке. Мы будем жить по‑настоящему.
Слово «мы» каждый раз звучало особенно. Я ловила себя на том, что уже представляю, как в этом коридоре висит наше пальто, как утром в окна льётся солнце, а на кухне стоит запах ванили и тёплого хлеба. Я была не из камня.
Но рядом с мечтами всё чаще возникали сомнения. Я рассказывала Ирине, моей прямолинейной, как наждачная бумага, подруге. Мы сидели у неё на кухне, и она, как всегда, резала правду по живому.
— Ань, — сказала она, подперев щёку кулаком, — люди не меняются так быстро. Он не просто вернулся, он выскочил, едва услышал про наследство. Это тебя не настораживает?
— Может, это знак? — я крутила в руках её кружку. — Я же его любила. Может, нам дают возможность всё исправить.
— Возможность он увидел, слышишь? — усмехнулась Ирина. — Не тебе жизнь исправить, а свои беды залатать. Ты хоть заметила, как у него глаза загорелись, когда ты слова «сбережения» и «доля в деле» произнесла?
Юрист Даниил, невысокий мужчина с внимательным взглядом, говорил мягче, но по сути то же самое.
— Я не лезу в личное, — сказал он на приёме, пролистывая бумаги. — Но как специалист по наследственным вопросам посоветую вам одно: не принимайте поспешных решений. Не подписывайте никаких доверенностей, не объединяйте ваши денежные средства, не вписывайте никого в собственность, пока сами не разберётесь, чего хотите.
Я кивала, обещала, а внутри всё равно кололось. Потому что, когда Сергей вечером обнимал меня за плечи, когда говорил: «Я от тебя больше никуда», мне хотелось верить именно ему, а не чужому разумному голосу.
И всё же мелкие огрехи выдавали его настоящие мысли. Он мог, задумавшись, обронить:
— Ну ты не переживай, даже если дело пойдёт вниз, у тебя же подушка есть… — и тут же спохватиться: — Я имею в виду, у нас. У нас теперь всё общее.
Или, услышав от нотариуса, что часть средств пока нельзя трогать, потому что идут какие‑то проверки, он в коридоре сжал кулаки так, что побелели костяшки, и прошипел себе под нос:
— Ещё и это вовремя, как назло…
Я стояла рядом, делая вид, что не слышу, а внутри что‑то холодело. Его расстраивало всё, что мешало ему добраться до денег, и радовало всё, что упрощало ему путь ко мне.
В одну такую ночь, когда он ушёл, а я осталась одна в своей тихой квартире, где тикали часы и пахло остывшим чаем, я долго сидела у окна. Внизу шуршали шины по мокрому асфальту, где‑то хлопнула дверь подъезда. Я смотрела на чёрные силуэты деревьев и вдруг ясно поняла: мне нужно перестать быть той послушной девочкой, которую все привыкли жалеть и которой легко управлять.
Если Сергей вернулся ради меня, он останется, даже когда поймёт, что не может распоряжаться моим наследством, как ему вздумается. Если же он пришёл только за домом, деньгами и долей в деле, это тоже вскроется.
Наутро я позвонила ему сама.
— Серёжа, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — поехали на выходные в дядин дом. Надо посмотреть всё внимательно, кое‑что решить. И… я хочу, чтобы мы там спокойно поговорили. О нас. О нашем общем будущем.
На другом конце провода он вдохнул так, будто наконец дождался нужных слов.
— Конечно, поехали, — ответил он. — Я всё устрою.
Я положила трубку и провела ладонью по подоконнику, где на солнце поблёскивали пылинки. Где‑то далеко завыла сирена, на кухне щёлкнул холодильник. Я понимала: впереди выходные, которые расставят всё по местам.
В старом доме пахло воском, сухими травами и лёгкой сыростью, въевшейся в камень за долгие годы. По коридорам глухо отзывались шаги, и мне всё время чудилось, что где‑то за спиной скрипит пол, хотя никого нет.
Но в тот день дом был полон. В гостиной, под потемневшими семейными портретами, расселись дальние родственники. Тётя Лариса с вечной укоризной во взгляде, двоюродный брат, который при каждом удобном случае вздыхал о том, как «несправедливо распределена жизнь». Они говорили вполголоса, но каждый раз, когда я входила, смолкали и делали вид, что обсуждают погоду.
У стены, чуть поодаль, держались люди, которых я раньше никогда не видела. Плотные, настороженные, будто всегда готовы шагнуть вперёд. Я знала: это те, кому Сергей задолжал. Они переговаривались с ним короткими фразами, а когда я проходила мимо, сразу замолкали, будто у них во рту вдруг появлялся песок.
Сергей вёл себя так, словно уже получил от дома ключи не только к дверям, но и к моей жизни. С утра он распоряжался прислугой:
— Вот здесь нужно всё вычистить, — раздавался его голос из коридора. — Анна не должна дышать этой плесенью. И столовую надо расширить, стены, наверное, можно перенести… Правда, Ань? Мы же всё переделаем под себя.
«Под себя», — зацепилось у меня в голове. Я смотрела, как он, заложив руки за спину, ходит по залу и обсуждает перепланировку с таким видом, будто дом уже записан на его имя.
За обедом он, словно невзначай, коснулся моей руки:
— Знаешь, чтобы тебе не утонуть во всей этой бумажной круговерти, можно оформить на меня доверенность. Я разгружу тебя, возьму всё на себя. Ты же мне веришь.
От его слов пахло не заботой, а нетерпением. Я потянулась за кувшином с водой, выиграла секунду, чтобы сделать вид, будто обдумываю.
— Я подумаю, — ответила спокойно. — Я обещала Даниилу сначала всё обсудить с ним.
При имени юриста у Сергея чуть дёрнулся уголок рта.
— Опять этот умник, — пробормотал он, но уже другим тоном добавил: — Ладно, как хочешь. Я просто хотел помочь.
Ночью в доме стояла тишина, слышно было только, как где‑то в старых батареях перекатывается воздух. Я долго не могла заснуть, и когда вышла в коридор за пледом, заметила полоску света из приоткрытой двери кабинета дяди.
Я подошла неслышно, босиком по ковру. Через щель увидела Сергея. Он сидел за столом, окружённый папками и конвертами, и спешно листал бумаги. Лоб нахмурен, губы сжаты. Он искал не мои письма и не семейные фотографии. Его пальцы замирали на листах, где мелькали слова о долях, счетах, акциях. Я видела, как он, найдя нужный абзац, фотографирует страницу телефоном, быстро, ловко, словно делал это не впервые.
Я отступила в тень и прижалась лопатками к холодной стене. В голове стало пусто и очень ясно. Я больше не могла оправдывать его «растерянностью», «усталостью» и «страхом за наше будущее». Он искал не меня.
Утром я позвонила Даниилу. Голос мой звучал уже иначе.
— Нам нужно устроить общий разговор, — сказала я. — Здесь, в доме. Собрать всех, кто вдруг вспомнил, что у него есть ко мне дела. Родственников, этих людей… и Сергея, конечно. Скажем, что хотим обсудить будущее семьи и дела.
Даниил помолчал, затем тихо ответил:
— Понимаю. Я подготовлю всё, о чём мы говорили. Только вы должны быть готовы идти до конца.
Вечером в большом зале зажгли все люстры. Свет стекал по бронзовым подвескам, отражался в старинном зеркале, в котором когда‑то поправлял воротник мой дядя. Теперь перед ним торопливо проверял причёску Сергей.
Он выглядел уверенным и почти беззаботным. Отдельные пряди отросших волос лёгкой волной спадали на лоб, губы были тронуты довольной улыбкой. Я видела, как он обводит взглядом собравшихся: родственники, Ирина, которой я настояла приехать, те самые люди у стены, Даниил с папкой в руках. В его глазах всё это было фоном. Главным он считал себя и меня.
— Дорогие… — начала я, и голос слегка дрогнул, но я взяла себя в руки. — Спасибо, что приехали. Я знаю, многие рассчитывали услышать сегодня о моих решениях. О доме, о деле… о личной жизни.
Сергей немного выпрямился, сделав вид, будто это его совсем не касается, но пальцы его крепче сжали спинку стула.
— Я действительно приняла решение, — продолжила я. — И оно окончательное.
Я взяла у Даниила папку. Пальцы почувствовали шероховатость плотной бумаги, знакомый запах типографской краски успокаивал.
— Сегодня я подписываю распоряжение, — произнесла я отчётливо, — по которому создаётся благотворительный фонд имени моего дяди. Основная часть наследства — дом, денежные средства, доли в деле — передаются в долгосрочное управление. Ни один будущий супруг, в том числе и я сама, не сможет единолично распоряжаться этими средствами. Всё будет направлено на помощь людям, попавшим в трудные жизненные обстоятельства, и на сохранение этого дома.
В зале повисла тишина, будто погас один из светильников. Я отчётливо услышала, как кто‑то у стены выдохнул сквозь зубы. Сергей побледнел, словно его только что ослепил прожектор.
— Ты… что? — шепнул он, забыв о вымученной улыбке. — А как же мы? Наши планы?
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Теперь о нас, — ответила я. — Раз уж все здесь.
Воздух в зале стал густым, как перед грозой. Я почувствовала, как Ирина чуть придвинулась ближе, будто невидимой спиной подставляя мне плечо.
— Многие из вас знают, что когда‑то я любила Сергея, — сказала я. — И многие помнят, как он ушёл. Не просто ушёл — он выбрал другую жизнь, более выгодную для себя. Тогда я решила, что недостаточно хороша. Долгие годы жила с этим чувством.
Я выложила на стол распечатки переписки, записи разговоров, которые мне недавно переслали люди, давно следившие за ним внимательнее, чем я.
— А теперь факты, — продолжила я. — В день, когда умер мой дядя, когда весь город заговорил о моём наследстве, Сергей внезапно появился в моей жизни. А спустя пару дней начал переговоры с теми, кому он должен деньги, уверяя, что «вопросы решатся, когда Анна всё на меня оформит». Вот его слова. Вот даты. Вот его обещания отдать мои деньги за свои долги.
Я нарочно произнесла это вслух, не смягчая.
Лица у стены потемнели. Родственники зашевелились, кто‑то из них зашептал другому на ухо, но уже не с участием, а с каким‑то сухим презрением.
— Это ложь! — Сергей резко вскочил. — Ты неблагодарная! Я вернулся к тебе, я был рядом, когда все только и думали о твоём доме и деньгах, а ты… Ты отплачиваешь мне таким унижением?
Он сделал шаг ко мне, но наткнулся на спокойный взгляд Даниила.
— Сергей, — мягко, но твёрдо сказал тот. — Юридически вы никогда не имели отношения к этому наследству. У вас нет и не было никаких прав на имущество Анны. Всё, что вы обещали чужим людям, было вашей личной фантазией.
Тех, кому он клялся в скорой выплате, словно обдало холодной водой. Один из них сухо произнёс:
— Значит, мы зря сюда ехали.
И отвернулся, демонстративно, как отворачиваются от пустого стула. За ним ещё двое. Я видела, как в Сергеевых глазах медленно гаснет привычный огонёк уверенности. Он попытался поймать чей‑то взгляд, но от него отвели глаза и дальние родственники: они уже понимали, что через него им тоже ничего не достанется.
— Вы все… — начал он, но слова рассыпались. Осталась только сжатая челюсть и бессильная злость.
Мне было больно. Не за него — за ту себя, которая когда‑то ночами ждала его звонка и верила каждому обещанию. Я глубоко вдохнула.
— Сергей, — сказала я тихо, так, чтобы услышал только он, но в зале звенела такая тишина, что услышали все. — Я не спасу тебя. Я спасаю себя. То, что с тобой происходит сейчас, — не моя вина. Это последствия твоих решений. Я больше не та девочка, которую можно было бросить, а потом вернуться за её домом.
Он ещё какое‑то время стоял, как человек, который не сразу понял, что под ним больше нет пола. Потом резко развернулся и вышел, не попрощавшись. Дверь хлопнула так, что в раме дрогнуло стекло.
Прошло время. Дом постепенно ожил по‑новому. В бывшей дядиной библиотеке появились столы и стулья, где теперь сидели люди, которым мы помогали с жильём, работой, учёбой. В гостевых комнатах временно жили женщины с детьми, которым больше некуда было идти. По утрам в коридорах раздавался детский смех, пахло свежей выпечкой и краской от только что обновлённых подоконников.
Я всё чаще ловила на себе взгляды людей, в которых было не любопытство к наследнице, а уважение к человеку, решившему не прятаться за деньгами. Рядом оказался круг тех, кто видел во мне не кошелёк и не фамилию, а характер и готовность отвечать за свои поступки.
Иногда, проходя по аллее перед домом, я вспоминала, как Сергей стоял на этом самом месте с букетом, с отрепетированной нежностью в глазах. Слухи о нём доходили до меня краем уха: будто где‑то он пытается начать всё с нуля, но без привычной роли обаятельного хищника и без поддержки чужих денег его обаяние больше не работает.
Я больше не злилась и не оправдывалась перед собой. Я просто спокойно признавала: он остался ни с чем ровно настолько, насколько этого заслужил. А моя собственная история только начиналась.