Когда мы с Ильёй расписались и он впервые переступил порог моей бабушкиной двушки с чемоданом, я чувствовала себя победительницей. Не по отношению к кому-то, а по отношению к жизни. Комната, где когда-то пахло бабушкиными пирогами и лавандовым мылом, теперь пахла нашим свежим ремонтом, краской и чуть-чуть — новыми шторками, которые я сама выбирала, с мягкими зелёными листиками.
Я с детства знала: этот дом — моя крепость. Бабушка говорила, проводя рукой по подоконнику:
— Запомни, Анька. Кто хозяйка дома — та и решает, как ей жить. Не отдавай ключи от своей жизни никому.
Бабушки не стало несколько лет назад, квартира перешла мне, и это было не просто жильё. Это была память, её смех, тиканье старых часов в зале, запах корицы на кухне. Каждый предмет я переставляла с осторожностью, как будто могла задеть невидимую нить между нами.
И вдруг в этой размеренной картинке появился Илья с его:
— Ань, ну, давай поговорим. Маме сейчас очень тяжело…
Мы сидели на кухне. За окном шуршал трамвай, в чайнике шумела вода. Я укачивала сына — нашему Ване было всего несколько месяцев, он сопел у меня на руках и сжимал крошечными пальцами мой палец.
— Она после развода как в пропасть упала, — говорил Илья, глядя в стол. — Живёт как в чемодане без ручки: то у сестры, то у подруги. Ты добрая, ты поймёшь. Ну пусть немного у нас поживёт.
— Немного — это насколько? — я осторожно спросила.
— Ну… пока не встанет на ноги.
Фраза «пока не встанет на ноги» повисла в воздухе липким комком. Я сглотнула. Я знала Галину Михайловну. Женщина-ураган, привыкшая распоряжаться всеми вокруг. Но Илья был таким уставшим, таким растерянным… Я посмотрела на сына, на его сморщенный лобик и подумала: «Ладно, семья — это уступки. Я справлюсь».
— Хорошо, — сказала я. — Но это мой дом, Иль. Здесь всё по-моему.
Он поспешно закивал:
— Конечно, Ань. Ты же знаешь, мама у нас… ну… специфическая. Но я всё улажу.
Он ничего не уладил.
Галина Михайловна заселилась не как гостья. Уже в первый день она поставила свои сумки в зал и сказала, осматриваясь:
— Ну, хоть метраж нормальный. А то думала, как вы тут теснитесь.
Я стояла, прижимая Ваню к себе. Ему не понравился её громкий голос — он дёрнулся и заплакал.
— Ой, не нянчи ты его так, — махнула рукой свекровь. — Привыкнет к рукам — потом не слезешь.
Вечером я вышла из ванной и застыла. В зале диван стоял уже не у стены, а посередине. Мой бабушкин комод с аккуратно расставленными рамками с фотографиями был сдвинут в угол, а две рамки и вовсе исчезли.
— Где бабушкины фотографии? — голос предательски дрогнул.
— Да зачем они тебе везде? — равнодушно ответила свекровь, поправляя новую скатерть, свою, яркую, с орущими розами. — Пыль только собирают. Одну оставила, вон, на полке. Остальное — в ящик, не переживай.
На следующий день на кухне пропала моя любимая кружка с трещинкой. Я искала её по всем шкафам, пока не заглянула в ведро. Осколки лежали на дне, присыпанные кожурой от картошки.
— Ань, ну что ты, — пожала плечами свекровь. — Сколько можно этим хламом обрастать? Я вот убираю за тобой, чтоб ребёнку чище было.
Она «убирала» много. Моя утренняя каша сменилась её «правильными» макаронами. Ванин режим сна и питания переписали почти с нуля.
— В шесть утра будить — в самый раз, — заявляла она. — Ребёнок должен по часам жить, а не как попало.
Я просыпалась не от будильника, а от её шагов в коридоре, запаха жареного лука и громкого звона кастрюль. Ваню она пыталась накормить манной кашей, хотя врач строго просил повременить.
— Да что этот врач понимает, — отмахивалась она. — Я двоих вырастила.
Вишенкой на торте стало то, что однажды я застала её с моим телефоном в руках. Она сидела на диване и листала переписку.
— Вы что делаете? — у меня пересохло во рту.
— Аннушка, не кипятись, — вздохнула она. — Я же о сыне забочусь. Смотрю, с кем ты общаешься, что тебе советуют. Вдруг там подруги глупостей наболтают.
Я подошла к Илье вечером. Он, как всегда, спрятался в телефоне, делая вид, что очень занят.
— Илья, это ненормально. Она роется в моём телефоне, переставляет мебель, выбрасывает мои вещи.
Он поднял глаза, виновато улыбнулся:
— Ань, ну… ей просто скучно. Потерпи немного. Ну что ты, прямо трагедия из-за пары фотографий.
«Потерпи немного» стало его любимой песней. Каждый раз, когда мы с его матерью цеплялись взглядами или словами, он вставал между нами с шутками, переводил всё в насмешку, как будто я не всерьёз, а Галина Михайловна — просто слегка своеобразная.
Но «слегка» быстро превратилось в «невозможно».
Галина начала приглашать в гости своих кумовьёв и соседок. Я приходила с прогулки с коляской — а на кухне уже сидели чужие женщины, громко обсуждали мою стирку, мои занавески и даже мою фигуру после родов. Запах дешёвых духов впивался в шторы, тарелки с салатами занимали всё пространство стола.
— Вот у Илюши жена… — с притворной улыбкой говорила свекровь. — Молодая, а уже устаёт, ничего не успевает. Я-то одна всё тянула, без нытья.
Их взгляды скользили по мне, как по пустому месту. Я улыбалась из вежливости, но внутри всё сжималось в тугой ком.
Самым больным были споры из-за Вани.
— Не давай ему это пюре, — отодвигала она баночку. — В моё время обошлись без этой магазинной ерунды.
— Врач сказал… — пыталась я возразить.
— Да что вы все со своими врачами! — всплескивала она руками. — Мальчик ест, что ему дают.
А Илья, когда мы оставались вдвоём, только вздыхал:
— Ань, ну не начинай. Я не хочу ругаться. Мама добрая, просто тяжело переживает всё.
Я смотрела на него и не узнавала. Рядом со мной был взрослый мужчина, а в его голосе слышался мальчик, который до сих пор боится вызвать мамино недовольство.
По ночам я лежала, глядя в темноту. Сквозь щель под дверью тянуло светом из зала — свекровь любила засидеться до глубокой ночи перед телевизором. Я вспоминала свою мать. Как бабушка по отцовской линии диктовала ей, что готовить, как одеваться, когда уходить с работы. Мама терпела, а потом однажды, сидя у меня на кровати, тихо сказала:
— Аня, если когда-нибудь у тебя будет свой дом, не отдавай его никому. Даже если очень любят. Любовь — это одно, а твоя граница — другое.
Тогда я не до конца поняла, сейчас — каждое её слово отзывалось эхом в груди.
Точка невозврата случилась буднично. Я вернулась чуть раньше с прогулки: Ваня уснул в коляске. На лестничной площадке услышала знакомый голос соседки с пятого этажа:
— Так что, Галочка, правда, что будете размениваться?
Я застыла у двери.
— Да что тянуть, — уверенно говорила свекровь. — Квартира большая, двушка. Пропишем Илюшу, а там посмотрим. Аня девочка хорошая, но, сама понимаешь, сегодня женился, завтра развёлся. А сын у меня один. Надо всё на него оформлять.
Соседка хмыкнула сочувственно.
— А хозяйка-то как?
— Хозяйка, — усмехнулась Галина, — ещё неизвестно кто здесь хозяйка.
Я зашла в квартиру тихо, как вор. Сердце стучало в висках. В прихожей на тумбочке лежал новый связок ключей. К нему был прикреплён яркий брелок, явно не наш.
— Это что? — показала я на ключи.
— А, — не смутившись ни на секунду, ответила свекровь. — Сделала себе комплект. Ты же молодая, можешь забыть, потерять. А так у меня будет. Для надёжности.
В тот вечер я не кричала. Я просто почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Как будто меня медленно, аккуратно выталкивают из собственного дома.
На следующий день, пока они были заняты своими делами, я, дрожа, нашла через интернет телефон бесплатной консультации. Сначала позвонила юристу. Руки потели так, что я едва держала трубку.
— Квартира оформлена на вас? — спокойно спросил мужчина.
— Да. Завещание бабушки. Я единственная наследница.
— Тогда вы полноправная хозяйка. Никто не имеет права распоряжаться жильём без вашего согласия, прописывать кого-либо, тем более говорить о размене.
Эти слова будто включили свет в тёмной комнате. Потом я записалась к психологу — тоже через интернет. На приёме я впервые вслух сказала:
— Я чувствую себя гостьей в своём доме. И мне стыдно.
Женщина напротив внимательно смотрела мне в глаза и мягко спрашивала, что я хочу на самом деле. Я вернулась домой с одной чёткой фразой в голове: в моём доме хозяйка только я. Не Галина, не Илья, не соседка с пятого этажа. Я.
Но вслух я пока ничего не говорила. Я училась держать спину ровно и не опускать взгляд.
Последней каплей стал её «разбор гардероба».
Я кормила Ваню в спальне, слышала, как в зале открываются дверцы шкафа. Металлические вешалки звенели, одежда шуршала. Когда я вышла, кровать была завалена моими платьями, джинсами, футболками.
— Что вы делаете? — спросила я, хотя ответ уже был очевиден.
— Разбираю твои тряпки, — деловито ответила свекровь. — Вот это, — она взяла моё любимое синее платье с цветами, — слишком яркое, не по возрасту. Это — вон тот сарафан — слишком короткий, приличной молодой матери так не ходят. Вот это оставим, более-менее, а остальное — в пакеты. Отвезём в пункт сбора, хоть кому-то пользу принесут.
У моих ног уже стояли два огромных пакета, набитых моими вещами. В нос ударил запах дешёвого полиэтилена, перемешанный с ароматизатором для белья.
— Не трогайте, — тихо сказала я.
— Да что ты, глупенькая, — усмехнулась она. — Скажи спасибо, что о тебе забочусь.
Илья вошёл как раз в этот момент, оглядел кровать, пакеты, нас. Поморщился, но только развёл руками:
— Девочки, ну чего вы опять… Мама, может, не надо так резко, а?
— Я же стараюсь для вас, — обиженно произнесла Галина. — А она неблагодарная.
Я почувствовала, как по щеке катилась слеза. Но в горле больше не было комка бессилия. Было что-то другое — твёрдое, холодное, как металлическая ручка двери.
Вечером, когда все уснули, я сидела одна в кухне. За окном капал дождь, в раковине тихо капала вода из крана, пахло ромашковым чаем. Я смотрела на знакомые стены, на бабушкин настенный календарь, который я так и не сняла, на свои занавески с зелёными листиками — они пока ещё висели.
— В моём доме хозяйка только я, — сказала я вслух. Голос прозвучал неожиданно уверенно.
С этой фразой внутри всё встало на свои места. Страх отступил на шаг. Планов ещё не было, были только обрывки мыслей: поговорить с Ильёй без его маминых вздохов за спиной, предупредить свекровь, что я больше не позволю переставлять мебель без моего согласия, забрать у неё дополнительные ключи.
Я понимала: будет буря. Она не привыкла к сопротивлению. И Илья окажется между нами, как всегда. Но теперь я уже не та тихая девочка, которая «потерпит немного».
— Бабушка, — шепнула я в темноту, — я помню, что ты говорила. Я своё пространство больше не отдам.
Я потушила свет и легла, крепко прижимая к себе спящего Ваню. Мои карты ещё были при мне. Я просто начинала их раскладывать — в голове, в сердце, в своих новых решениях. Впереди была открытая конфронтация, и я впервые за долгое время чувствовала: я к ней готовлюсь.
Утром я проснулась с тяжестью в теле и странной ясностью в голове. Ваня сопел рядом, в коридоре поскрипывали половицы — Галина уже ходила, как всегда, чуть громче, чем нужно.
Я поднялась, надела то самое синее платье с цветами и стала молча вытаскивать вещи из пакетов. Скрипел полиэтилен, щёлкали вешалки. Я развешивала свои «тряпки» обратно, и с каждым движением будто возвращала себе кусочек воздуха.
Галина вошла без стука, с утренней кружкой чая.
— Ты чего это? — прищурилась.
— Возвращаю свои вещи на место, — спокойно сказала я. — Это мой шкаф. Мои платья. Решать, что носить, буду я.
Она вскинула брови.
— Да кто ж так… Я ж с добром.
— Я понимаю, — кивнула я. — Но с сегодняшнего дня в моих вещах, в моём шкафу, в моей комнате вы ничего не разбираете. Никогда. Без моего согласия.
Я сама удивилась, насколько ровно звучит мой голос. Не оправдываясь, не умоляя.
За завтраком я продолжила. На столе пахло гречневой кашей и поджаренным хлебом, часы на стене тихо тикали.
— Нам нужно договориться, — сказала я, вытирая Ване ротик. — Кухня — моя зона ответственности. Порядок на полках, в шкафчиках, в холодильнике — по моим правилам. Если хотите что-то менять — спрашивайте. И приходить к нам без предупреждения, с ключами, больше нельзя. Это касается и ваших подруг, и родственников. Заранее звонок, моё согласие. Иначе я просто не открою дверь.
Галина медленно отложила ложку.
— Это что же получается? Я тут лишняя?
— Нет, — вздохнула я. — Вы — гостья. Уважаемая, близкая. Но гостья. Квартира записана на меня, по документам это мой дом. И я имею право устанавливать правила.
Я заранее распечатала выдержку из закона, положила рядом, чтобы не дрожать и не искать слова. Но до неё дело не дошло: Галина уже держалась за сердце.
— Давление поднялось… Вот и дожила. Родная невестка меня по бумажкам тычет…
Илья вскочил, как по команде.
— Ма, ну не начинай. Ань, ну зачем так жёстко?
— Потому что по‑другому вы не слышите, — ответила я. — Я устала жить как чужая.
Днём начались звонки. Телефон звякал как назойливый комар. Я слышала обрывки: «…выгнать хочет…», «…я ж всё отдала им…», «…я ей как матери…».
Вечером написала сестра Ильи: «Ты чего, маму до слёз довела? Она же больная». Слова царапнули, но не пробили ту самую внутреннюю дверную ручку, за которую я уже держалась.
В доме началась тихая война. Галина стала шумно закрывать двери, ставить тарелки с таким звоном, будто била в колокол. Перестала ужинать с нами, грела себе суп отдельно, демонстративно вздыхая. С Ильёй они шептались на кухне, когда я укладывала Ваню, и по этим шёпотам я чувствовала себя заговорённой с неприятной стороны.
Илья метался.
— Ну не могу же я маму выгнать, — повторял он. — Она одна. Ты же понимаешь.
— Я не прошу её выгонять на улицу, — упрямо отвечала я. — Я прошу уважать мой дом.
Кульминация случилась в будний день, когда я возвращалась с работы. В подъезде уже пахло жареным мясом и сладким тестом. За дверью нашей квартиры громко смеялись, играла музыка, кто‑то звякал посудой.
Я открыла дверь и застыла.
В прихожей стояли чужие ботинки, дешёвые духи вперемешку с запахом майонеза резали нос. В зале — полный стол: тёти, дяди, двоюродные братья. На моём столе — чужие блюда, на моём холодильнике — Галина, важная, как хозяйка трактира.
— О, явилась, — громко сказала она. — А это у нас Аннушка, хозяйка. Правда, встречать по‑человечески родню не любит, но мы ей простим, она у нас… современная.
Кто‑то хихикнул. Я почувствовала, как по спине побежал холодок. На минуту захотелось развернуться и уйти. Но внутри уже встал тот самый стержень.
Я подошла к магнитофону и нажала кнопку. Музыка резко оборвалась.
— Можно на минуту тишины? — спокойно сказала я, оглядывая faces родни. — Мне нужно кое‑что сказать.
Кто‑то недовольно фыркнул, Галина поджала губы.
— Квартира, в которой вы сейчас находитесь, принадлежит мне, — произнесла я, чувствуя, как дрожит только грудь, но не голос. — По документам и по тому, что я в неё вложила. Я благодарна за то, что вы — семья моего мужа. Но я устала быть чужой в своём доме. Поэтому с сегодняшнего дня здесь действуют мои правила. Никаких собраний без моего согласия. Никаких «мы решили» вместо «можно ли».
Я достала из сумки папку и положила на стол свидетельство.
— И ещё. Галина Николаевна, — повернулась я к свекрови, — у вас есть месяц, чтобы собрать вещи и найти другое жильё. Я готова помочь деньгами, помочь с поиском, но жить вместе мы больше не будем.
В зале повисла тишина, как перед грозой. Потом Галина взорвалась.
— Ты кто такая вообще?! Да я тебя в дом привела, а ты меня на улицу! Семью рушишь! Сына у матери отбираешь!
Родня разделилась мигом. Тётя Люба зашептала: «Ну тоже перебор, конечно», кто‑то из дальних родственников, наоборот, пробурчал: «Правильно, молодая, надо границы иметь». Илья побледнел.
— Ань, ну давай не сейчас. Люди пришли… Сядем за стол…
— Нет, — покачала я головой. — Именно сейчас. Илья, — я повернулась к нему, — это мой дом. Закон на моей стороне. Но мне важно, чтобы ты был со мной не только на бумаге. Ты со мной или опять «между»?
Он молчал. Долго. В комнате слышалось только, как где‑то в углу тикают часы и как кто‑то из детей шепчет: «Мама, я хочу домой».
Наконец Илья сглотнул.
— Это… дом Анны, — выдавил он. — И мы… должны уважать её решение.
Я видела, как ему больно, как он будто отрезает от себя кусок прошлого. Но слова прозвучали. Они отрезали и мне путь назад.
Галина побагровела.
— Понятно, — сказала она неожиданно тихо. — Предатель. Ладно. Не надо меня выгонять. Я сама уйду. Найду, где умереть. Раз вы мне больше не родня.
Она почти театрально пошла в комнату, стала сдёргивать с вешалок свои кофты, кидать в чемодан. Родня гудела, как улей: кто осуждал меня, кто сочувственно косился.
Через полчаса она стояла в прихожей с чемоданом и пакетом.
— Не провожайте, — бросила. — Я сама себе приют найду.
Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в стенном шкафчике.
Сразу после этого застолье рассыпалось. Кто‑то неловко собирал салаты в контейнеры, кто‑то торопливо обувался. Квартира опустела, пахло остывшей едой и чужими духами.
Наступили недели эмоциональных руин. Илья ходил по дому, как тень. Вроде бы поддержал меня, а внутри кипел.
— Ты довольна? — однажды спросил он глухо. — Она теперь у тётки живёт на раскладушке.
Я не была довольна. Я чувствовала пустоту и… странную тишину. Ночью не хлопали двери. Никто не рылся в моём шкафу. На кухне всё лежало там, где я положила.
Родня разделилась. Одни передавали через Илью, что я жестокая. Другие звонили тайком и шептали: «Ты молодец, я бы тоже так хотела, да не решаюсь».
Мы с Ильёй ссорились, мирились, снова ссорились. Разговоры заходили в тупик: он защищал мать, я — себя. На границе ещё одного «может, нам разойтись» мы всё‑таки записались к семейному психологу. На этих встречах я впервые услышала, как Илья говорит: «Я всю жизнь боялся ей перечить». А я призналась, что моя жёсткость — от ужаса снова стать бессловесной девочкой.
Постепенно мы выработали простые вещи: кто и когда может у нас ночевать, сколько максимум дней, что помощь родителям — это не обязанность жить вместе. Мы договорились: ни одной запасной связки ключей без обоюдного согласия.
Про Галину я узнавала обрывками. Сначала она у сестры сидела, как царица на табуретке, всем рассказывала, как я её выгнала. Но скоро столкнулась с тем же: свои вещи — только в одном шкафчике, на кухне — чужой порядок, приходы гостей — не по её желанию. И постепенно до неё стало доходить, что когда‑то её свекровь делала с ней ровно то же, что она — со мной.
Прошло несколько месяцев. Квартира изменилась. Мы сняли тяжёлые шторы, которые обожала Галина, выбросили её вязаные салфетки, убрали напольную вазу с искусственными цветами. На стене повесили наши фотографии: Ваня с размазанной кашей на щеке, мы с Ильёй на набережной. Стало больше света и тишины.
Я впервые чувствовала себя хозяйкой не потому, что могу приказать, а потому что отвечаю за пространство: за то, кто и с каким настроением сюда входит.
Однажды вечером зазвонил домофон.
— Это я, — прозвучал знакомый голос. — Галина.
Мы ждали её визита заранее: договорились по телефону за несколько дней, обсудили время. Она пришла без чемодана, с небольшим тортом в руках. Вошла осторожно, словно в чужой дом.
Ваня сначала спрятался за моей ногой, потом всё‑таки подошёл: «Баба, привет». Галина сжала губы, чтобы не расплакаться, и погладила его по голове.
Мы сидели за столом, пили чай. Разговор был осторожным, ломким, как тонкий фарфор. Никто не повышал голос. Она не открывала шкафчики без спроса. Я не проверяла каждый её взгляд.
В этой скованной, но мирной паузе я вдруг отчётливо почувствовала: путь к перемирию возможен только потому, что теперь все знают главное — в моём доме хозяйка только я. И это больше не нужно доказывать скандалами и слезами.