Телефон зазвонил так резко, что я подпрыгнула на диване. Было уже далеко за полночь, в комнате горела только настольная лампа, под окном шуршал редкий ночной автобус, а из соседней квартиры тянуло жареным луком — видно, кто‑то поздно ужинал. У меня перед глазами плыли цифры из таблиц: я в который раз проверяла отчёт, чтобы утром с чистой совестью уйти на работу.
Я ненавижу ночные звонки. Они почти никогда не приносят ничего хорошего.
На экране высветилось: «Лена». Двоюродная сестра. Вечный праздник, вечный смех, вечные длинные ресницы и вечная хроническая нехватка денег. Я поморщилась — мы в тот день уже переписывались. Она снова закидывала какие‑то намёки про «тяжёлые времена» и «если бы ты знала, как мне сейчас нелегко», а я делала вид, что не понимаю.
Но ночью… Ночью не звонят просто так.
— Алло? — голос предательски дрогнул.
В ответ я услышала какой‑то рваный всхлип, тяжёлое дыхание и уже потом — Ленин голос, неузнаваемый, севший, будто она кричала весь день.
— Оль… Оленька… я, кажется, умираю…
У меня внутри всё похолодело.
— Лена, что случилось? Ты где?
Она говорила торопливо, захлёбываясь слезами. Про «резкую боль», про «слепых врачей на районной станции», про «срочную операцию в платной клинике». Про то, что врачи, цитирую, «дают сутки». Что если не внести предоплату, её просто отправят «доживать как получится». Я слушала, глядя в одну точку — на отцовскую кружку с отбитой ручкой, стоящую на подоконнике. В голове шумело.
— Сколько нужно? — спросила я, хотя ответ уже заранее боялась услышать.
— Триста тысяч… — прошептала она. — Сегодня… максимум — завтра с утра. Иначе всё…
Слово «всё» повисло в трубе, как приговор.
Я смотрела на блеклые обои в ромбик, на старый диван, покрытый пледом с катышками, и думала сразу обо всём. О том, что через неделю очередной платёж банку за мою крошечную двухкомнатную на окраине — ту самую, где шуршат ночью автобусы и по весне сыреют углы. О том, что у меня ещё тянется долг за лечение отца, его палата, лекарства, те бессонные ночи под глухое гудение аппаратов… О том, как Лена пару лет назад не вернула мне ту самую «мелочь на пару недель» — тогда речь шла о куда меньшей сумме, и всё это закончилось обидами и натянутыми разговорами.
И о том, что если я сейчас скажу ей: «нет», а с ней правда что‑то случится… я себе этого не прощу никогда.
— Лена, ты… ты уверена? — с трудом выговорила я. — Какая клиника? Какой врач?
Она назвала какое‑то громкое название, которое ничего мне не сказало. Снова про «лучших специалистов», «единственный шанс» и «я знаю, что не заслужила, но, пожалуйста, Оля, ты же у меня единственная…»
Я слышала в трубке непонятный гул, будто вентиляция или кондиционер, приглушённые шаги. Но звуков больницы — привычных мне после отца: ни далёких голосов регистратуры, ни каталки с грохотом, ни сигналов приборов — не было.
Я сжала телефон так, что побелели пальцы.
— Я… я подумаю. Я тебе перезвоню. Держись.
Она ещё что‑то причитала, но я уже сбросила вызов и села обратно на диван. В квартире было так тихо, что слышно, как ходики в коридоре лениво отстукивают секунды. На кухне до сих пор пахло капустными котлетами — мой ужин: дешёвая капуста, немного фарша, чуть‑чуть муки. Я когда‑то шутила, что успела забыть вкус нормального отдыха, а сейчас даже шутки давались с трудом.
Я достала из ящика стола папку с документами. Там лежали все бумаги на квартиру, распечатки по долгу отцовской больницы, мои жалкие сбережения — сберегательная книжка, куда я откладывала понемногу: «на чёрный день». И почему‑то сразу поняла, что этот самый чёрный день наступил сейчас — только не для меня.
Ночь я провозилась с банком. Долго смотрела на экран, перечитывала условия, сверяла суммы. Сидела в полумраке, чувствуя, как в висках стучит, а в животе холодеет. В конце концов оформила ещё один долг — на внушительную сумму, от которой у меня перед глазами поплыли круги. Ежемесячные платежи складывались в такую тяжесть, что легче было не думать.
Утром, едва рассвело, я открыла маленькую шкатулку. Там, на бархатной подушечке, лежали мамины золотые серьги. Её руки, тёплые и пахнущие выпечкой, её голос: «Пусть у тебя будет то, что нельзя потратить. На память». Я посидела минуту, глядя на эти крошечные огоньки металла, потом решительно закрыла шкатулку и поехала в ломбард.
Запах там был тяжёлый, пыльный, смешанный с чужими духами и металлом. Я отдала серьги, стараясь не смотреть, как их перекладывают на весы, как к ним прикасаются чужие грубые пальцы. Вышла с конвертом, где шуршали купюры, и впервые за много лет почувствовала себя предательницей. Но в голове звучало только Ленкино «врачи дают сутки».
К обеду всё было закончено. Я перевела Лене деньги — всю набежавшую сумму до последней копейки. На экране телефона высветилось: «Перевод выполнен». Ладони у меня были мокрыми, как после дождя.
Лена почти сразу ответила:
«Ты спасла мне жизнь. Я тебе это никогда не забуду. Если бы не ты, меня бы уже не было. Я всё верну, клянусь. Я тебя люблю».
Слова про «никогда не забуду» и «всё верну» я уже когда‑то читала. Но тогда речь шла о совсем других цифрах и не о чьей‑то жизни.
Первые часы я ходила по квартире, как в тумане. Сварила себе крепкий чай, но кружка остыла, так и не прикоснувшись к губам. За окном оживал наш пригород: детские голоса во дворе, глухое урчание мусоровоза, лай дворняг. В подъезде кто‑то тащил по ступеням корзину с картошкой, было слышно, как она глухо стукается о каждую ступеньку.
Я ловила себя на том, что каждые десять минут хватаюсь за телефон: ждала новостей. Сведения о том, как прошла операция, где она лежит, как чувствует себя. Хотелось хотя бы глухого голоса врача, чтобы спросить пару сухих, но точных вопросов.
Но Лена молчала.
Первый день я оправдывала это тем, что ей наверняка тяжело, что после наркоза человек может не понимать, где он и что с ним. Второй день я написала ей несколько сообщений. В ответ получила одно, короткое: «Только что из операционной, сил нет, потом всё расскажу. Люблю».
Я перечитала фразу раз десять. В ней было что‑то… книжное, вымученное. Не её обычный скороговорочный стиль с обилием восклицательных знаков и смайликов. И никакого «где я», никакого «передай тёте Нине». Странно.
Я попыталась позвонить. Гудки шли, но через несколько секунд вызов сбрасывался.
— Наверное, телефон разряжен, — вслух сказала я, хотя слышала, как глупо это звучит.
На третий день она прислала мне короткое голосовое. На фоне было тихо, слишком тихо — ни шагов сестёр, ни шороха штор, ни чужих голосов. Только какой‑то мягкий гул, похожий на далёкий шум кондиционера.
— Оль, я жива, всё прошло. Не переживай. Ты у меня ангел. Я потом всё‑всё расскажу, ладно? Не могу говорить, медсестра ругается.
Голос звучал бодро. Слишком бодро для человека, который якобы только что пережил тяжёлую операцию.
У меня в груди неприятно сжалось. Вера в Лену, в её слова, уже начинала давать трещину. Я отогнала от себя грубую мысль, даже стыдно стало: как можно заподозрить человека в таком? Это ж надо быть… Я не хотела договаривать даже про себя.
Но мир будто шёл навстречу моим подозрениям.
Случайно встретила в магазине общую знакомую. У кассы, пока мы ждали своей очереди, зашёл разговор о родственниках. Я обмолвилась про Лену, про её операцию. Женщина удивлённо подняла брови:
— Какая ещё операция? Она же на днях рассказывала, что собирается на море — говорит, что заслужила отдых, столько сил потратила на «борьбу за здоровье». Ты что‑то путаешь, наверное.
Мы разошлись, а у меня в ушах всё звенело. Борьба за здоровье… море… Как это сочетается с тем, что «врачи дают сутки»?
Я пыталась достучаться до Лены, но в ответ приходили одинаковые фразы: «Не могу говорить, потом расскажу», «Всё хорошо, не нервничай», «Ты у меня лучшая». Ни одного конкретного слова.
Перелом случился поздним вечером. Я уже собиралась спать, когда телефон пискнул — пришло сообщение. От племянницы — её дочери, подростка, который вечно жил в телефоне. «Тётя Оля, вы ещё не спите?» Я ответила, что нет. И тут на экран посыпались изображения.
На первой — Лена стоит по колено в лазурной воде. Настоящей, тёплой, солнечной. Я даже почувствовала этот солёный запах моря, которого сама не нюхала уже много лет. На ней новый яркий купальник, на лице широкая счастливая улыбка, волосы развеваются от ветра.
На второй — лежак у бассейна. Рядом белый столик, на нём высокий бокал с искрящимся напитком и тарелка с фруктами. Где‑то там, вдали, цветастые зонты, аккуратные ряды шезлонгов, ровные клумбы. Всё это очень напоминало дорогой заграничный отель, о которых я только читала в рекламных буклетах.
И главное — подпись под изображением: «За здоровье спонсоров».
Я перечитала эту фразу несколько раз. Буквы будто били по глазам. Меня даже не трясло. Внутри, наоборот, всё как‑то сразу устало стихло. Как будто кто‑то пришёл и выдернул вилку из розетки — и весь шум, вся паника оборвались.
Триста тысяч. Я почти физически ощутила эту сумму — тяжёлыми камнями у себя на плечах, кирпичами в стенах своей съёмной двушки, лишними морщинами у глаз, бессонными ночами у отцовской койки. Триста тысяч моей крови, моего стыда за старые обиды, моего детского чувства долга перед «близкими».
И вот они — превратились в море, лежаки, изысканные блюда и коктейли «с полным пансионом». В подпись «за здоровье спонсоров».
Я спросила у племянницы: «Где вы?» Она ответила охотно, не чувствуя никакой опасности: мол, они в чудесной стране, отель такой‑то, всё включено, мама сказала, что надо жить здесь и сейчас. И ещё добавила: «Только вы, тётя Оля, никому не говорите, она просила, а то завидовать будут».
Я закрыла диалог и долго сидела в полной темноте. За окном вяло мигали жёлтые огоньки редких машин, в соседней квартире кто‑то громко смеялся над каким‑то телесериалом. В моей раковине стояла одна немытая тарелка, оттуда пахло засохшим кетчупом. На кухне на стуле висела отцовская клетчатая рубашка — я так и не решилась её выбросить.
Страх, обида, желание завыть — всё ушло. Осталась только холодная, очень ясная решимость. Не кричать. Не писать истеричных сообщений. Не звонить и не спрашивать: «Как ты могла?» Смысл? Она уже показала — смогла легко.
Я включила настольную лампу и села к столу. Достала телефон. Стала делать снимки экрана — её сообщения, мои переводы, её благодарности про «спасла жизнь». Сохранённые изображения с моря с подписью про «спонсоров». Затем залезла в её страницу в социальной сети: там гордо висели отметки об отеле, фотографии с регистрацией в аэропорту, восторженные подписи.
Я фиксировала каждую деталь, в каждой фразе теперь видела наглость, которую раньше стеснялась разглядеть. Потом, уже через знакомых, нашла переписку Лены с фирмой, продающей путёвки. Дата бронирования почти совпадала с датой нашего ночного разговора. В графе «форма оплаты» значилась крупная сумма, до смешного похожая на ту, которую я перевела.
Дальше — врачи. Я вспомнила название «клиники», которое Лена называла всхлипывая. Сначала просто набрала его в поиске — в ответ тишина. Ни адреса, ни отзывов, только пара мутных ссылок на непонятные объявления. Потом позвонила знакомой, которая работала медсестрой в городской больнице, спросила между делом, слышала ли она о такой. Та только хмыкнула: мол, первый раз слышит.
Чем больше ниточек я собирала, тем чётче вырисовывалась картина. Не случайность. Не недоразумение. Холодный, заранее продуманный обман.
Я поймала себя на странной мысли: я больше не чувствую себя жертвой. Во мне проснулся кто‑то другой — тихий, терпеливый, который умеет ждать и бить не вслепую, а точно.
Я закрыла папку с собранными снимками и распечатками, аккуратно положила её в ящик стола. И вдруг очень ясно поняла: просто отмахнуться у меня не получится. Лена привыкла, что люди вокруг всё прощают, смывают за неё её хитрость, смотрят сквозь пальцы. Пора было менять правила игры.
Идея пришла сама собой: если она так любит играть на жалости, рыдать о «борьбе за жизнь», рассказывать трогательные истории, значит, время сделать так, чтобы её настоящая история прозвучала при свидетелях. И не только прозвучала, но и имела последствия.
Я мысленно перебирала ближайшие семейные поводы. И остановилась на одном. Скоро день рождения тёти Нины — Ленииной матери. Она как всегда позовёт всех: родню, соседей, своих подруг. Там будут те самые люди, у кого Лена годами брала «в долг до зарплаты», «на лекарства ребёнку», «на срочный ремонт машины». Там будет её сцена.
Я поставила в телефоне напоминание на нужную дату. И, выключая свет в комнате, впервые за последние дни улыбнулась — не радостно, а скорее хищно.
Если Лена так хотела «весёлой жизни», я решила, что она её получит. Такой, что потом это море будет приходить к ней только в ночных кошмарах.
Через пару дней я пошла к знакомому юристу. Его кабинет всегда пах бумагой, старым деревом шкафа и чем‑то терпким, вроде дешёвого одеколона, которым поливали полы. Он долго листал распечатки, поскрипывал стулом, щёлкал ручкой.
— Это чистое мошенничество, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Не просто «родственные недоразумения». Здесь обман, заранее продуманная история про болезнь и операцию. Сумма крупная. Триста тысяч — это не мелочь.
У меня в животе неприятно сжалось, хотя я эту сумму уже знала наизусть, будто выжженную в памяти.
— И что я могу сделать? — спросила я. Голос прозвучал удивительно спокойно.
— Заявление в полицию. И нужны свидетели, что она просила деньги под тем же предлогом. Ты говорила, она уже к кому‑то обращалась?
Я вспомнила, как тётя Нина как‑то вскользь жаловалась, что «Лена опять у соседки занимала на лекарства». Как коллега по работе упоминала, что «помогала на ту самую операцию». Тогда я думала — просто совпадение. Теперь всё складывалось в одну картину.
Я вышла от юриста на улицу, где пахло мокрым асфальтом и жареными пирожками от лотка у остановки, и стала наугад перебирать в памяти Ленины жалобы. Лица. Фразы. Стыдно было даже звонить людям: признаться, что тебя саму развели, и ты теперь ищешь таких же обманутых.
Но люди отзывались. Первая — Марина, мамины бывшая коллега. Мы встретились в маленьком кафе у рынка, где гудели голоса, звякала посуда и тянуло корицей от выпечки. Марина поправляла на стуле сумку, избегала смотреть мне в глаза.
— Я думала, только мне так… — сказала она, когда мы сверили суммы переводов и увидели одинаковые Ленины сообщения про «последний шанс». — Стыдно жутко. Но я буду свидетельницей. Это уже слишком.
Вторым оказался Виктор, сосед тёти Нины по даче. Мы сидели у него на кухне, среди запаха крепкого чая и металла — он только что мыл раковину. Он молча выложил передо мной телефон: на экране горели те же слова, что когда‑то читала я. Спасибо за спасённую жизнь. Обещание всё вернуть. И сумма, почти до рубля совпадающая с моими переводами.
— Меня не столько деньги злят, — тихо сказал он, — сколько то, как она врала. Голос дрожал, всхлипывала… Я сам переболел, я знаю, как это бывает. А она играла. Запишите меня тоже.
Я собрала их распечатки, наши общие фотографии, чтобы подтвердить знакомство, подписанные заявления. Дома включила настольную лампу, разложила всё по стопке, аккуратно сложила в папку. Бумага шуршала, как сухие листья, когда я перекладывала листы. Казалось, я держу в руках уже не просто доказательства, а целую чужую жизнь, построенную на вранье.
В отдел полиции я шла рано утром. Коридор тянулся серой кишкой, пахло стёртым линолеумом и чем‑то влажным, вроде только что выжатых тряпок. За столом сидел мужчина в мятой рубашке, представился следователем. Рядом заходил и выходил участковый — широкие плечи, усталые глаза.
Я писала заявление, рука сводило от напряжения. Каждое слово будто прибивало Ленину историю к реальности: не «сестринский конфликт», а преступление. Следователь долго читал, шевеля губами.
— Вы уверены, что хотите этого? Родственница всё‑таки, — поднял он взгляд. — Можно попытаться решить по‑мирному.
— По‑мирному с ней не бывает, — ответила я. — Она понимает только, когда последствия видят все. У меня просьба… странная.
Я объяснила про предстоящий день рождения тёти Нины, про то, что там будут почти все, у кого Лена когда‑либо выманивала деньги. Что у меня есть записи разговоров, переписка, подтверждения переводов. Попросила не торопиться с вызовами и повестками, а прийти в тот день, как обычные гости, и уже после всего оформить официальные бумаги.
Он сначала хмыкнул, потом неожиданно кивнул:
— Пришлите мне заранее копии всего. Если то, что вы говорите, подтвердится, мы имеем право появиться. А дальше — как пойдёт.
С этого дня началась моя длительная игра. Снаружи я снова стала той самой доверчивой Ольгой.
Я звонила Лене вечером, когда в моём окне уже отражались тусклые огни улицы, а в её трубке слышался чужой мир: крики чаек, плеск воды, визгливый смех чужих людей, музыка откуда‑то с набережной. Я сидела на кухне, уткнувшись локтем в стол, и шептала в телефон:
— Ну как ты? Как себя чувствуешь после операции? Не болит?
И параллельно большим пальцем включала на телефоне запись. Маленький красный кружок на экране казался глазком, который наконец‑то смотрит на Лену без розовых очков.
— Ой, Оль, ну ты не представляешь, — начинала она жалобно. — Эти капельницы… эта реабилитация… меня так мучили, но я держусь только благодаря вам. Тут такой центр, всё современное…
Иногда ветер с моря перебивал её голос, и тогда она начинала говорить громче, словно боялась, что её ложь утонет в шуме волн. Я мягко задавала вопросы:
— А как врача зовут? А как центр называется? А покажешь потом заключения?
Лена путалась, называла всё новые фамилии, то одни, то другие города. Я записывала, потом сверяла в поиске: одни пустые совпадения, выдуманные названия, несуществующие адреса. Но ей, похоже, становилось весело.
Через пару недель, когда голос её стал чуть хриплым от загара и отдыха, маска жалости стала сползать. В одном из разговоров, слышно было, как она удобно устроилась где‑то у воды, зевнула и сказала вполголоса, чуть насмешливо:
— Слушай, я вот иногда думаю, как мне повезло с людьми. Ну правда, простота — дар. Ты у нас такая доверчивая, Оль… Ну ты ж сама знаешь, я без тебя никуда. Да и не только ты… Есть ещё парочка добрых душ, спасибо им за отпуск. Я ж не просто развлекаюсь, я силы набираю, знаешь, как говорят… после стресса.
Слово «стресс» в её устах прозвучало особенно гадко. Я сжала в кармане кулак так, что ногти впились в кожу. Но голос мой остался мягким:
— Ну отдыхай, набирайся сил. Главное, чтобы тебе лучше было.
Я нажала на кнопку остановки записи и поняла, что у меня достаточно.
День рождения тёти Нины выдался тёплым, душным. В её двухкомнатной квартире пахло жареной курицей, майонезом, варёной картошкой и какими‑то дешёвыми духами, которыми щедро побрызгалась соседка с пятого этажа. На столе громоздились салаты, селёдка под шубой, нарезанные огурцы. На подоконнике потели бутылки с лимонадом и компотом из трёхлитровых банок.
Я приехала раньше всех, с пакетом пирожков и своим переносным компьютером в сумке. Тётя Нина суетилась, поправляла скатерть, громко благодарила меня, всё ещё считая, что я — главный спаситель её дочери.
— Оленька, я всем скажу, какая ты… — она всплеснула руками. — Потом Лена приедет, отблагодарит, вы ж у меня родные.
Я молча кивала и подключала провод от телевизора к компьютеру. На экране появилась рабочая заставка, отражаясь в хрустальных бокалах. Я заранее приготовила папку с названием «Поздравление», внутри — смонтированная мной запись: Ленины голосовые сообщения, наши переводы, её фотографии с моря и сканы чеков из бюро путешествий.
Гости собирались один за другим. Хлопали дверцы шкафа в прихожей, звякали тарелки, кто‑то громко смеялся, кто‑то шептался на кухне. Пришёл Виктор, неловко пожал мне руку. Чуть позже появилась Марина, тихо кивнула из угла комнаты. Я заметила, как тётя Нина с гордостью рассаживает всех, наливает по стакану сока, просит быть повеселее.
Лена влетела ближе к середине застолья — загорелая, в лёгком платье, с яркой помадой. Комната словно на секунду задержала дыхание: слишком уж контраст весь этот южный блеск рядом с потрескавшимися обоями и старым ковром на стене.
— Мамочка! — Она чмокнула тётю Нину в щёку, обняла меня так, что от её густого сладкого аромата у меня защипало в носу. — Олечка, солнышко, как я по тебе соскучилась…
Я ощутила на своей щеке её холодные, чуть липкие пальцы и внезапно поняла: мне больше не больно. Только тихо противно.
Когда торт уже стоял на столе, свечи ждали своего часа, тётя Нина, расчувствовавшись, объявила:
— А теперь у нас будет сюрприз от Оли! Она приготовила для меня показ фотографий. Прошу внимания!
Гости затихли, задвигались стулья, кто‑то присел поближе к телевизору. Я включила компьютер, открыла нужный файл. На секунду поймала в отражении экрана своё лицо — бледное, сосредоточенное. Палец нажал клавишу.
Вместо весёлых картинок детства зазвучал знакомый до боли голос Лены:
— Олечка, пожалуйста… это последний шанс, врачи сказали, что если сейчас не прооперировать, я… ты же не оставишь меня?
На экране появилась переписка: серый фон, мои вопросы, её «умоляю», цифры переводов, благодарности за «спасённую жизнь». Потом — квитанции с датами и суммами. Крупный план: треста тысяч, ещё одна крупная сумма — Маринина, потом Виктора. Фамилия Лены — там же, рядом.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают старые настенные часы над дверью. Кто‑то неловко кашлянул. Тётя Нина нависла над столом, щурясь в экран.
Смена кадра. Солнечный пляж. Лена в ярком купальнике, боком к камере, довольная, с поднятой рукой. Подпись под фотографией: «Лучшие спонсоры — у меня. За здоровье!»
Рядом — сканы чеков из бюро путешествий. Дата бронирования, совпадающая с нашим ночным разговором. Сумма, до смешного близкая к общей сумме переводов.
Лена побледнела так резко, что даже помада стала казаться чужой на её лице.
— Ты что творишь? — прошипела она, вскакивая. — Выключи немедленно! Это моя личная жизнь!
Я не успела ответить, как раздался звонок в дверь. Тётя Нина автоматически пошла открывать, всё ещё не отрывая взгляда от экрана. В комнату вошли участковый и тот самый следователь. Обычные люди, в чужих праздниках они выглядели чуть странно: папки в руках, строгие лица среди салатниц и тортов.
— Добрый вечер, — вежливо сказал следователь. — Не помешали? Нас приглашали как почётных гостей. И заодно у нас есть вопросы к гражданке…
Он назвал Ленину фамилию. Кто‑то из гостей всхлипнул. Тётя Нина опустилась на стул, закрыв рот ладонью.
Лена сначала бросилась ко мне:
— Ты сумасшедшая! Как ты могла вытащить это на люди? Это всё вырвано из контекста, это… это шутка была! Я после огромного нервного срыва, ты понимаешь? Я не соображала, что говорю!
Потом она метнулась к матери, уткнулась ей в колени:
— Мамочка, скажи им! Я же тебе всё верну, просто… просто закрутилась, устала, на работе проблемы…
Но на экране уже шла нарезка: фрагменты её хвастовства про «простушку Ольку», наши разговоры о несуществующих врачах, лица Марины и Виктора, которые, глядя прямо в камеру, говорили: «Она просила на ту же операцию. С теми же словами».
Родственники один за другим отворачивались. Дядя Саша, который всегда защищал Лену, вдруг тяжело поднялся и вышел на кухню, не глядя на неё. Соседка с пятого этажа прижала к груди сумочку и сжала губы в тонкую полоску. Кто‑то из дальних двоюродных тёток прошептал: «А мне тоже так же когда‑то звонила…» — и отодвинул свою тарелку.
Участковый спокойно достал из папки бумаги.
— Мы попросим вас проехать с нами для объяснений, — сказал он уже без всякой вежливой улыбки. — И, пожалуйста, не устраивайте сцену. Здесь день рождения вашей матери.
«Весёлая жизнь», которой Лена так хвасталась на фотографиях, кончилась в тот момент, когда она, задыхаясь от слёз и злости, натягивала в прихожей обувь, а на полу уже валялась одна из её ярких серёжек.
Потом всё завертелось, как в затянувшемся сериале. Допросы. Повестки. Скрытые от меня, но всплывающие через знакомых разговоры о том, что на работе её уволили «за утрату доверия». Требование вернуть деньги, часть которых она так и не смогла собрать. Её новая страница в социальной сети, пустая, почти без фотографий — только редкие снимки какой‑то серой поликлиники и унылых комнат, где она теперь жила у дальних родственников.
Говорили, что каждый раз, когда по телевизору показывали рекламу моря, она начинала судорожно переключать каналы, как будто её обливали ледяной водой. Я не радовалась, не злорадствовала. Это было уже не моё поле битвы. Я просто жила дальше.
Прошёл год. Я всё так же жила в своей маленькой квартире с отцовской рубашкой на стуле, но в раковине теперь редко застаивалась грязная посуда — я почему‑то стала беречь эти мелочи, как порядок внутри себя. Работала, подрабатывала по вечерам, аккуратно откладывала. Постепенно закрывала свои долги, появившиеся из‑за Лениных просьб: переставляла суммы в тетради, зачеркивала одно, приписывала другое. По решению суда часть денег потихоньку возвращалась от Лены: маленькими платежами, вычитанными из её заработка. Не быстро, но честно.
И в какой‑то момент я поняла, что могу позволить себе то, о чём давно мечтала, но всегда откладывала «на потом». Море.
Я поехала не в дорогой отель с белыми колоннами, а в скромный дом отдыха на окраине маленького курортного посёлка. Дорога была долгая: сначала электричка, где пахло железом и чужими сумками, потом старый автобус с потрескавшимися сиденьями. Но когда я вышла и впервые за долгое время вдохнула солёный, тяжёлый воздух моря, у меня защипало глаза.
Домик, который мне достался, был простой: деревянные стены, скрипучая кровать, занавески в мелкий цветочек. Зато с балкона было видно полоску воды и закат, который каждый вечер окрашивал небо в розовый и золотой.
В один из таких вечеров я сидела на песке, поджав ноги, слушала, как волны шуршат у берега, и писала от руки заявление. Обычный лист в клетку, шариковая ручка, которая чуть‑чуть пачкала пальцы.
Я просила следствие частично снять с Лены требования по выплате оставшейся суммы. Не потому, что решила её пожалеть. Я ясно написала это самой себе, хотя в тексте этого, конечно, не было. Просто я видела: главное наказание уже случилось. Лена теперь жила в том самом мире, который сама себе построила, — из недоверия, насмешек и одиночества. Её имя стало шёпотом в семье, примером того, как можно разменять родных на чужое море.
Я поставила подпись, аккуратно сложила лист и убрала его в папку вместе с билетами. А потом, глядя на закат, тихо пообещала себе: я больше никогда не буду платить за чужие ложные драмы ценой собственной жизни.