— Мама, это кто? — я застыла в дверях, увидев отца с незнакомой темноглазой женщиной и свертком в руках.
— Это твой брат, — тихо сказала мама, и я заметила, как побелели её костяшки пальцев, сжавшие край стола.
Бабушка молча вытерла руки о фартук и шагнула вперед, разглядывая крошечное личико в голубом одеяльце.
— Красивый, — произнесла она наконец, и в её голосе не было ни капли осуждения. — Как зовут?
— Андрюша, — отец говорил неуверенно, будто ждал, что мы сейчас выгоним его. — Нелли, это моя... это мать Андрея. А это... моя старшая дочь, её мама и бабушка.
Нелли стояла в прихожей, прижимая к себе сумку, — красивая, испуганная, явно желающая провалиться сквозь землю. Ей было неловко, это читалось в каждом её движении.
— Заходите, — мама первая взяла себя в руки. — Чай будете?
Так началась наша странная, невозможная, но такая настоящая история.
Первые месяцы я ненавидела эти визиты. Каждый раз, когда отец звонил в дверь, я убегала к себе в комнату, затыкала уши подушкой и плакала. Мне было две, и я не понимала, как мама может улыбаться этому ребенку, как бабушка может брать его на руки, как они могут любить сына той женщины, из-за которой наша семья распалась.
— Ты не понимаешь, — говорила мне бабушка однажды вечером, садясь на край моей кровати. — Ребенок не виноват в том, что делают взрослые. Он твой брат, твоя кровь.
— Он не мой брат! — я отвернулась к стене. — У меня нет брата.
Но бабушка была мудрее меня.
— Посмотри на него хоть раз. Просто посмотри.
И я посмотрела.
Андрюшка сидел на полу в гостиной, разбрасывая кубики. Ему было около года. Он поднял голову, и наши глаза встретились — огромные, карие, с золотистыми искорками. И он улыбнулся мне такой беззащитной, доверчивой улыбкой, что что-то переломилось у меня внутри.
— Ба! — радостно выкрикнул он, протягивая ко мне ручки.
— Он знает, что ты его сестра, — тихо сказал отец, входя в комнату. — Я рассказывал ему о тебе. Показывал твои фотографии.
Я подошла и опустилась на колени рядом с малышом. Он тут же вцепился в мои волосы своими пухлыми пальчиками.
— Привет, Андрюшка, — прошептала я. — Я твоя сестра.
С того дня всё изменилось.Я его полюбила так, что у меня не было слов для описания.
Но к большому сожалению,Андрюшка ,очень часто болел и тяжело. Каждый месяц — то бронхит, то пневмония, то какая-то инфекция. Отец звонил с дрожью в голосе:
— Опять в больнице. Температура под сорок. Врачи говорят, слабый иммунитет.
И мы — наш женский батальон, как шутливо называл нас отец, — замирали в ожидании. Мама ставила свечку в церкви. Бабушка молилась по ночам. Я рисовала для брата картинки с супергероями, которые всегда побеждают болезни.
— Он боец, — говорила Нелли, когда приезжала с Андреем после очередной выписки. Она больше не пряталась в прихожей. Стала своей. — Врачи удивляются, как он выкарабкивается.
— Тяга к жизни, — кивала бабушка, усаживая исхудавшего Андрюшу за стол. — Ешь, родной, ешь.
Он ел, улыбался, рассказывал о больничных приключениях так, будто это была игра в пиратов:
— А я уколы терпел! И ни разу не плакал! Ну, почти ни разу...
Мы смеялись, и даже мама, которая так и не простила отца до конца, гладила Андрея по голове с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание.
Когда был мой выпускной вечер в школе,и я стояла в белом платье перед зеркалом, поправляя прическу, раздался звонок в дверь.
— Сестренка! — ворвался в квартиру пятилетний ураган в костюмчике. — Я приехал! Папа сказал, сегодня у тебя праздник!
— Андрюша! — я подхватила его на руки, и он тут же помял мое платье. — Ты такой нарядный!
— Я же на твой выпускной! — он расправил плечи. — Я теперь взрослый, мне уже пять!
Он стоял рядом со мной на всех фотографиях того дня. Серьезный, гордый, держащий мою руку. Одноклассницы умилялись:
— Какой милый братишка! Как похож на тебя!
И правда, похож. Те же глаза, тот же упрямый подбородок, та же привычка морщить нос, когда думаешь.
— Когда я вырасту, — сказал мне Андрей вечером, когда гости разошлись, — я тоже буду учиться хорошо. Как ты.
— Обязательно будешь,— я обняла его. — Ты у нас умница.
Отец и Нелли сидели на кухне с мамой и бабушкой, пили чай, разговаривали о чем-то обыденном. Это было странно и правильно одновременно. Мы не стали одной семьей в классическом понимании, но стали чем-то большим — людьми, связанными любовью к одному маленькому человеку.
— Выходишь замуж?! — Андрей, уже тринадцатилетний подросток с ломающимся голосом, смотрел на меня с восторгом. — Это круто! А я могу быть... как это... свидетелем?
— Нет, свидетель будет другой, — я рассмеялась. — Но ты можешь проводить меня к алтарю. Вместе с папой.
— Правда?! — его глаза засветились. — Я буду самым лучшим провожатым в мире!
И он был. Высокий, худой, всё ещё болезненно бледный, но такой счастливый. Он шел рядом с отцом, держа меня за другую руку, и улыбался так, будто это его собственная свадьба.
На банкете Андрей произнес тост. Неловко, с паузами, но от души:
— Я хочу... я хочу пожелать моей сестре... чтобы она была счастливой. Потому что она самая лучшая сестра на свете. Она научила меня читать, когда мне было четыре. Она приходила ко мне в больницу, когда мне было страшно. Она... — его голос дрогнул. — Она всегда любила меня. И я люблю её.
Все аплодировали, а я вытирала слезы.
— Андрюха, ты меня разжалобил, — шепнула я, обнимая его.
— Сестра, не плачь, — он неумело гладил меня по спине. — Невестам нельзя плакать. Это к несчастью.
— Это к счастью, — поправила бабушка, тоже утирая глаза. — Слезы радости — к счастью.
Когда я родила дочку, первым в роддом примчался Андрей.
— Где она?! Где моя племянница?! — он ворвался в палату с огромным плюшевым медведем. — Покажи!
— Тише, — я прижала палец к губам. — Она спит.
Андрей, девятнадцатилетний студент, склонился над кроваткой и замер.
— Она такая маленькая, — прошептал он благоговейно. — И красивая. Как ты.
— Хочешь подержать?
— Можно?!
Я осторожно положила дочку ему на руки, и Андрей застыл, боясь пошевелиться.
— Привет, малышка, — прошептал он. — Я твой дядя Андрей. И я буду самым лучшим дядей в мире. Буду защищать тебя, учить всему интересному, дарить подарки... Только расти здоровой. Слышишь? Не болей никогда.
В его словах была такая мольба, что у меня сжалось сердце. Он знал, что значит болеть. Он помнил все эти больницы, уколы, капельницы.
— Она будет здоровой, — сказала я твердо. — У неё такой сильный дядя. Она возьмет с тебя пример.
Андрей действительно стал лучшим дядей. Приезжал каждые выходные, играл с Машей, читал ей сказки, таскал на закорках. Дочка обожала его.
— Дядя Аня! — она так и не научилась выговаривать его имя правильно. — Дядя Аня, пойдем гулять!
— Пойдем, принцесса, — он подхватывал её на руки и кружил, и Маша визжала от восторга.
Он поступил в медицинский. Хотел стать врачом.
— После всего, что я пережил, — говорил он, — я знаю, как важны хорошие врачи. Хочу помогать таким же детям, каким был я.
Мы гордились им. Все — отец, Нелли, мама, бабушка, я. Наш мальчик, который победил все свои болезни, который вырос таким добрым, таким светлым.
— У тебя получится, — говорила ему бабушка. — Ты сильный.
— Я научился у вас, — отвечал он. — Вы научили меня не сдаваться.
Тот звонок я запомню до конца жизни.
Половина шестого утра. Телефон. Номер отца.
— Алло?
— Он... — голос отца был чужим, пустым. — Андрей... у него остановилось сердце. Врачи не смогли... не смогли его вернуть.
Мир рухнул.
Двадцать пять лет. Ему было всего двадцать пять.
— Что? — я не понимала слов. — Что ты говоришь? Какое сердце? Он же... он же был здоров!
— Последствия детских болезней. Сердечная мышца... врачи говорят... — отец всхлипнул. — Его нет больше. Моего мальчика нет.
Я не помню, как добралась до них. Помню только Нелли — седую, постаревшую за одну ночь, сидящую на полу и качающуюся из стороны в сторону. Помню отца — сгорбленного, сломанного, будто состарившегося на двадцать лет за несколько часов.
Мама приехала со мной. Бабушку привезли позже — у неё случился приступ, когда она узнала.
Похороны прошли в тумане. Я стояла у гроба, смотрела на спокойное лицо брата и не могла поверить. Вот он лежит, красивый, молодой, а завтра его не будет.
— Дядя Аня спит? — прошептала Маша, держась за мою руку.
— Спит, солнышко, — я не нашла сил сказать ей правду. — Очень крепко спит.
— А когда проснется?
— Не проснется, — мама опустилась на колени перед внучкой. — Дядя Андрюша улетел на небо. Теперь он ангел и смотрит на нас оттуда.
— Но я хочу, чтобы он был здесь! — Маша заплакала. — Он обещал научить меня кататься на велосипеде!
Отец услышал это и зарыдал так, что у всех внутри всё оборвалось. Нелли обняла его, и они плакали вместе, держась друг за друга.
Бабушка стояла, опираясь на палку. Она больше не плакала. Просто смотрела на внука и шептала молитву.
После похорон отец будто исчез внутри себя. Не ел, не спал, не разговаривал. Нелли звонила мне в отчаянии:
— Я боюсь за него. Он хочет умереть. Я вижу это.
— Привозите его к нам, — сказала я. — С Машей. Ему нужна Маша.
И правда, только внучка могла вернуть отцу хоть какое-то подобие жизни. Она забиралась к нему на колени, гладила по щеке:
— Дедушка, не грусти. Дядя Аня теперь на небе и не болеет больше. Мама говорит, на небе никто не болеет.
— Да, малышка, — отец прижимал её к себе. — Не болеет.
— И он смотрит на нас и радуется, что мы его помним.
— Радуется...
Маша была его спасением. Ради неё он начал есть, выходить на прогулки, возвращаться к жизни. Медленно, болезненно, но возвращаться.
Мама плакала по ночам. Я слышала сквозь стену. Днем она держалась, но ночью давала волю горю. Андрюшка был для неё не пасынком, не сыном другой женщины — он был её мальчиком, которого она любила всем сердцем.
— Я помню, как он первый раз назвал меня тетя Таня, — говорила она мне. — Ему было два года. А потом, когда подрос, спросил: "А можно я буду звать тебя просто тетя?" Будто мы с ним так близки, что имя не важно.
— Он любил тебя, мам.
— Я знаю. И я так жалею, что не было больше времени. Двадцать пять лет — это так мало. Так несправедливо мало.
Бабушка сдала после этого. Ей было восемьдесят два, и она всегда была сильной, несгибаемой. Но смерть Андрея сломила её. Она угасала на глазах.
— Я пережила войну, — говорила она мне однажды. — Голод, разруху, смерть мужа. Но это... хоронить ребенка... даже если это не твой ребенок... это самое страшное.
Она умерла через полгода после Андрея. Врачи говорили о сердце, но я знала — она умерла от горя.
Прошло три года. Я всё ещё не могу пройти мимо больниц, не могу видеть медвежат — таких, как тот, что он принес Маше. Не могу смотреть на его фотографии без слез.
Но я говорю о нем. Постоянно. Маше, мужу, друзьям.
— Мой брат был особенным, — рассказываю я. — Он прошел через столько боли в детстве, но вырос таким светлым, таким добрым. Он хотел стать врачом. Хотел помогать людям.
— А как он выглядел? — спрашивает Маша. Она помнит его смутно, детским воспоминанием.
— Высокий. С карими глазами, в которых плясали золотистые искорки. С улыбкой, от которой становилось тепло на душе.
Для меня Андрей всё ещё живой. Он рядом, когда я принимаю важные решения. Он рядом, когда мне тяжело. Он рядом, когда Маша смеется — в её смехе я слышу его голос.
Отец посадил в парке дерево в память об Андрее. Каждый год, в день его рождения, мы собираемся там — отец, Нелли, мама, я с семьей. Приносим цветы, вспоминаем, плачем и смеемся одновременно.
— Он бы хотел, чтобы мы жили, — говорит отец, и в его глазах больше нет той пустоты, что была три года назад. Есть боль, но есть и что-то еще — благодарность. — Он бы хотел, чтобы мы были счастливы.
— Он всегда хотел, чтобы все были счастливы, — киваю я.
И мы живем. Потому что Андрей научил нас главному — жизнь драгоценна, каждый день — это дар, и любовь сильнее смерти.
Мой брат. Навсегда мой брат. Живой в моем сердце.