Сердечную боль прогоняет душевный чай c вареньем. Это аксиома.
В гостиной шелестяще тикали древние напольные часы, словно отмеряя вечность струйкой маковых зёрнышек. Тик-так, тик-так, жизнь утекала, а самовар терпеливо ждал растопки.
Разбор полётов на тлеющих углях
По обеим сторонам входной двери застыли Геракл с битой и Аксинья со сковородой.
Романов, не сняв пиджака, полулежал на диване в позе усталого полководца между битвами. Огнев примостился на широком, как лавка, подоконнике, обхватив руками колени и глядя в ночной сад.
А Марья в полном ступоре зависла посередине, как маятник между двумя полюсами магнита. Первым импульсом её было – подбежать и крепко обнять каждого. Признаться, как же она по ним стосковалась! “Но – стоп! – урезонила она себя. – Охотники явились за дичью. Так что вынь до положь им нервотрёпку и непредсказуемость. Против мужской природы не попрёшь…”
Разноречивые чувства ворвались в её душу цветным вихрем и стали хозяйничать там, опрокидывая мебель и срывая занавески. Обида, досада, гнев. И всё же главным среди них было щенячье ликование! Эти двое, такие уже далёкие, почти чужие, но всё равно маняще-прекрасные, как родные горы на горизонте, неожиданно снизошли – нет! – по-простецки завалились к ней домой! И пусть даже с вестью о конце света или прочей неприятной новостью. Явились же!
Марья вышла, наконец, из оцепенения и на негнущихся ногах проковыляла к Андрею. Вгляделась в его красивое, доброе лицо и небесные глаза. Информация хлынула потоком, как он ни запирал её в себе. А может, специально открыл шлюзы, устав носить в себе эти душевные булыжники.
Она молча постояла с минуту, с трудом оторвалась от Огнева и пошла к Романову. Поводила ладонью над монументальной, гордой его головой, над лицом, дороже которого в мире нет. Вернее, не было… Опустила руку, отвернулась. Всё уже неродное.
И ей остро захотелось куда-нибудь уйти или спрятаться. Взгляд скользнул по роялю, блеснувшему золотом деки. Отлично, она спрячется... в музыку.
Государыня стремительно прошагала вглубь гостиной, присела на банкетку и... замкнула берегами октавы океан божественных звуков. Отключив голову, стала импровизировать под диктовку самой вечности. Или ангела, пролетавшего мимо и уловившего её тоску. Ливнями звуков изобразила плач китов, крик журавлей, бег лошадей, звон колоколов, шум парусов...
Чудная, щемящая, плещущая мелодия успокоила её, вернув на место едва не выпрыгнувшее из-за рёбер сердце.
Музыка стихла. Крышка рояля со стуком закрылась. Марья посидела немного, уронив голову на грудь. Затем нехотя вернулась в реальность.
Подумала: эти двое зачем-то ведь пришли. Наверное, поставить точку. Уважить на прощанье. Так что восторги ей лучше свои попридержать.
И в сердце её тут же заползла едкая обида, вытесненная на время радостью встречи и музыкой сфер. Ей стало паршиво.
И у всех троих пропали мысли и окоченели чувства. Тишина повисла такая, что слышно стало, как пылинки оседают на абажуре.
Марья первой пришла в себя и упавшим голосом, со вздохом спросила:
– Ну так чем обязана, господа?
Андрей соскочил со своего насеста и подошёл к ней. Он выглядел побитым псом, большим и добрым, не понимающим, за что его выгнали на холод.
– Марья, государыня, так больше нельзя. Ты отдалилась на недопустимую дистанцию. Мы её не преодолеем, даже если побежим.
Не поворачивая головы, она ответила:
– Касаемо государственных дел, я свои функции выполняю исправно. В ваши не лезу.
– Ты знаешь, о чём я.
– А разве это я отдалилась? Или кто-то другой? Не ты ли после слёзных заверений, что теперь мы вместе навсегда, тут же стал пропадать? А я не умею виснуть на том, кто меня отфутболивает.
– Были сложности, я не хотел тебя вовлекать, – тихо объяснил Андрей.
– Благодарю за чуткость. И за твою тактичное поведение. Молодец, аккуратно ногой отодвинул, без синяков. И не извалял в пыли. Выражаю тебе благодарность, Андрей Андреевич. Твоё геройство привело к тому, что наш живучий, треклятый треугольник наконец-то умер естественной смертью. И никто не настроен этого мертвеца оживлять. Спасибо, Огнев и Романов, что навестили старую боевую подругу. Но… тут такое дело. У меня в данный момент слипаются глаза. Были слишком насыщенные сутки, а я старенькая уже, мне нужен покой. С вашего разрешения, я бы откланялась.
– Нет, ты нас выслушаешь! – подал голос с дивана Романов.
Марья колюче усмехнулась:
– А-а-а, кто-то ждёт оваций за возвращение из мира теней в нормальную жизнь Атки Фолиной? Зуши меня просветил. Что ж, уважаемый Святослав Владимирович, от всей души благодарю за отличную службу! Богу ты вернул заблудшую овечку, отечеству – покой. Высоко ценю. Надеюсь, вы с Андреем нацепите друг другу на пиджаки высокие награды. Вот только, кажется, работу вы сделали не совсем чисто. И у вас случился второй раунд битвы с великой блудницей. То ли её щупалец, то ли коготь вонзился в другую жертву по имени Гликерия, и вы растерялись. Или не растерялись? Что ж, буду усердно за вас молиться. Удачи!
Она двинулась к двери в спальню. Романов, как катапульта, вскочил и преградил ей путь, встав во весь свой исполинский рост.
– Мы ждали тебя не один час.
– Что за спех такой? – рассердилась государыня. – Ночью нужен сон! Или хотя бы под утро. Дела обсуждаются на свежую голову.
– Ты улизнёшь, ищи тебя потом, как ветра в поле!
Марья отступила в сторону, подошла к ближайшему креслу-качалке, скинула туфли, влезла на него с ногами и, уютно угнездившись в его мягких боках, закрыла глаза.
Пробормотала с театральным смирением:
– Ладно, говори, раз припекло. Слушаю. Но имей в виду: я уже в полусне.
– Издеваешься? – его голос набрал громкости.
– Нет! – она открыла один глаз. – Я демонстрирую крайнюю степень усталости и нулевую готовность к диалогу. Одновременно.
– Ты забила на все правила приличия и гостеприимства!
– Что поделать, физиология… Я просто хочу спать, ясно? И вообще, что бы ты хотел услышать от меня? Я заранее готова сказать это слово в слово. Даже на колени встать, так уж и быть. Только сперва объясни, зачем вы припёрлись? Обвинить меня? В том, что я, наконец, дала вам полную свободу от себя?
Тишина в гостиной стала осязаемой – даже часы примолкли из уважения. И пахла она теперь не только ночным садом, но и щемящей, невысказанной правдой, той, которая, как тот самый душевный чай, могла быть и горькой, и сладкой одновременно. Оставалось только заварить её.
Ушлые охотники и трудная добыча
– Марья, ты глубоко травмирована, и это прежде всего моя вина, – тоном психиатра произнёс Огнев, обувая свои лоферы. – Ты ушла в себя и в отрицание. В самоуничтожение. Это реакция на острую эмоциональную боль от ощущения себя выброшенной за ненадобностью. На придуманные тобой измену, предательство и потерю смысла. В тебе произошли глубокие когнитивные искажения!
Он сделал паузу для значимости.
– Ты, миленькая, выстроила в отношении меня целую логическую цепочку: он разлюбил, я помеха, надо исчезнуть. Но этот кривой алгоритм тебе надиктовало твоё субъективное, искажённое страданием восприятие. Имя этой дикторши – депрессия. В тебе бушует кризис “завершения миссии”. Случился парадокс: твоё собственное могущество сделало тебя абсолютно беззащитной. Твоя магия бессильна против боли сердца.
Огнев изучающе смотрел на Марью. Она слушала, опустив голову, с видом прилежной ученицы на скучной лекции.
– В этом плане ты ведёшь себя как ёжик, лишённый колючек: думаешь, раз оголилась, тебя сейчас сожрут, ну так лучше уж побыстрее. Твоя гордыня не пускает тебя элементарно выслушать другие стороны. Ты придумала версию и поверила в неё, сделав катастрофические выводы. И ещё. Твоя вечно юная внешность, Марья Ивановна, формирует поведенческую подростковость. Таковы издержки слитости тела и души, которые отказываются слушать голос разума.
Она медленно подняла голову и ядовито процедила:
– А не шёл бы ты, Андрей Андреевич, лесом со своим гениальным анализом? Перенял коронную манеру Романова спихивать свои косяки на мою «сложную натуру». Ну-ну! Какие мы психологи прошаренные! Между прочим, самые простые, негениальные люди и даже звери в деревне Росы меня не анализировали, а просто... душой согрели. И от их тепла я ожила. А не от твоих силлогизмов и терминов.
– Ты так погружена в свою боль, что искренне поверила: мир в целом и твоя команда правителей-единомышленников отлично функционирует и без тебя, – продолжил гнуть своё монарх-патриарх, словно закручивая шуруп в неподатливую стену. – Эта слепота порождена болью. Ты, Марьюшка, – мощная, сложная женщина, переживающая нервный срыв на фоне экзистенциального кризиса. Твоё иррациональное поведение рационально именно для глубокой депрессии.
Тут он сменил соболезнующий тон на хвалебный:
– Но ты мудра на клеточном уровне. И твоя духовная сила проявилась не в эпичных битвах со мной и Романовым, а в бытовом стоицизме: ты побежала и вскопала огород. И была ну очень искренней с Зуши. Ты пленительна своим контрастом между государыней, раздающей милости, и девочкой-сироткой, уткнувшейся в грудь ангелу!
Он передохнул, собираясь с духом для главного:
– Я как духовный лидер обязан не допустить новой попытки твоего самоубийства! Признаю свою ужасающую ошибку. При всей своей титанической силе ты совершенно беспомощна в делах любви. Мой косяк, мне исправлять!
Тут Марья широко раскрыла глаза, и в них вместо ожидаемых слёз вспыхнул весёлый, дерзкий огонь.
– Позднее зажигание, Огнев! Я выгорела. Мне больше не нужны ваши любви в качестве подачки с барского плеча. Ясно? У нас троих случился благоприятный период жизни друг без друга. Ну да, я чуток сплоховала со своими суицидальными штучками. Но это вас никак не касается. Сегодня Господь сподобил меня подпитаться народной энергией, и я чувствую себя прекрасно.
Она смягчилась и прикрыла глаза, устав от не свойственной ей агрессии:
– Прошу простить мой тон. Мне стыдно. Веду себя неподобающе. Мы все – свободные люди, никто никому ничего не должен. А боль… Ну так без неё нет движухи. А в этом мире только два человека способны доставить мне адскую боль, и вы это регулярно делали, за что я вам, Свят и Андрей, благодарна! Так что возвращайтесь каждый в свою жизнь. Не надо ничего исправлять, Андрей, умоляю. Живи как жил. Всё пучком. И давайте уже… досвидос.
И она, шустро соскочив с дивана, крутанулась на каблучке, чтобы испариться, но они успели схватить её за руки отработанным движением и бережно, но решительно и настойчиво усадили на диван, пристроившись стражами с обеих сторон.
Марья трепыхнулась, как птица в силках, но железная хватка мужиков не ослабла, а драгоценные силы терять впустую ей не хотелось.
– Чего надо? – грубо спросила она. – Это нападение! Не заставляйте меня вас возненавидеть!
– Марья, мы тоже имеем право высказаться и услышать твою трезвую реакцию, – стал урезонивать её Огнев. – Но ты ведёшь себя как дикая кошка, которую загнали в угол. Уважь наши чувства, пожалуйста. Дай нам слово.
– Н-ну… хорошо. Вещайте! – и она откинулась на спинку, изобразив полную покорность судьбе.
– Обещаешь вести себя по-взрослому?
– Обещаю. Только отпустите руки. Мне больно в ваших тисках.
Мужчины отпустили её, и она тут же перелетела в дальний угол на укромный диванчик под абажуром. Они, не сговариваясь, переместились туда же вместе со стульями, словно дуэт синхронистов.
Марья рассмеялась – коротко и без всякой радости. Мужчины тут же расцвели вымученными, белозубыми улыбками.
– Что ж, господа охотники, тряхните стариной, погоняйтесь за трудной добычей. А я поднапрягусь и придумаю хитрый план побега. Будет увлекательно!
– Мы эту уловку уже просекли и на корню пресекли, – с натугой скаламбурил Романов.– Итак, слово мне! – обволакивающим своим баритоном сообщил он. – По старшинству.
– Угу! – кивнула Марья, запахиваясь в воображаемую шаль. И узорчатый, в петухах и розах плат тут же появился на её плечах. Андрей сверкнул глазами, невольно признаваясь в авторстве подарка. Марья уловила и мило потупилась.
– Предупреждаю, Свят, – тихо сказала она. – Когда женщину разлюбили, ей некоторое время положено быть раненой. Но увечье затягивается, корка подсыхает и отваливается. Прошу мой рубец не расковыривать!
– Ладно, – кивнул Романов. – Но… давай пройдёмся по хронологии. Как только мы с тобой простились после ночных уверений в вечной любви и ты отправилась на Моргану, так сразу же, буквально в тот же день, снюхалась с Антонием.
– Снюхалась? – аж взвилась Марья. – Я твёрдо сказала Зотову, что мой муж – ты, и что я люблю тебя! А он меня в ответ – парализовал! Слегка отобрал у меня двигательную активность. А он, на минуточку, маг помощнее нас троих, вместе взятых! Почему же тебя, Свят, в тот момент не оказалось рядом? Ты же накануне лил мне в уши сладкие клятвы – вёдрами!
Её взгляд скользнул по обоим, холодный и острый.
– Вы вообще оба были в курсе происходящего. Но ни один даже пальцем не пошевелил, чтобы защитить меня. Не хотите сказать, почему? Молчите? Потому что вы сознательно, по сговору, подложили меня под Антония, чтобы промотивировать его сделать за вас всю грязную работу на Моргане! И он это сделал на ура! При этом заранее честно сообщил, что за так вкалывать не готов. Какие тогда ко мне предъявы?
Романов уставился в посветлевшее окно. Андрей стал рассматривал вены на своих руках.
– Не было ни дня, ни ночи, чтобы я не подключался и не видел, что с тобой происходит, Марья, – сказал наконец глухо Романов, не отрываясь от окна. – Я с колен не вставал, вымаливая у Бога прощение за то, что вынужденно пожертвовал тобой ради спасения планеты. Антоний совершил свой подвиг, только чтобы угодить тебе. На всех остальных ему наплевать. Больше никто и ничто его бы не сдвинуло с места. И с таким объёмом работы никто бы не справился… Да, Марья, ты как солдат Господа безропотно подчинилась чувству долга.
Он посмотрел на Марью, и в его взгляде были тяжесть и печаль.
– Именно тогда я получил свыше указание покончить с инфильтрацией нашего мира инфернальным миром в виде Атки. Я не выкрал её из бунгало, как ты растрезвонила на весь мир. А просто убрал, чтобы облегчить вам с Антонием ассенизацию морганцев. Вам понадобились полгода. И ровно столько же времени мы с Андреем боролись с одержимостью Натальи Фолиной. Не буду расписывать, через что мы прошли.
Огнев мрачно покивал, подтверждая каждое слово.
– И да, щупальце этой твари, выдернутое из Атки, рикошетом зацепилось за женщину по имени Гликерия. Она сама заявилась к нам с требованием жениться на ней. Мы с ней разобрались. И с помощью Зуши и архангела Михаила покончили с этой хтонической заразой навсегда. Глича спасена. Трещина между мирами заделана. Нам больше ничего не угрожает.
– Это было кромешное месилово! Свят выказал чудеса терпения и силы воли! – ввернул своё слово Андрей.
В гостиной воцарилась пауза. Марья, задумчиво нахмурившись, переваривала услышанное. Спросила сухо:
– Почему нельзя было внятно донести до меня эту информацию? Зачем надо было кошмарить не чужого вам человека? Или вы нахватались мучительства от обеих ваших подопечных?
– Потому что мы струсили, – взял на себя ответ монарх-патриарх. – Испугались твоей ревности, которая всегда убивала – и тебя, и нас. Как только дело касалось особи женского пола, с которой по долгу службы кому-то из нас приходилось общаться, у тебя наступало затмение разума. Поэтому мы сочли лучшим промолчать о деталях, чтобы тебя не травмировать. Вот так страх потерять тебя оказался сильнее уважения к твоему праву на правду. Зашили себе рот. Но не сработало! Бедная Марьюшка, ну почему с тобой всегда так сложно? – едва не плача, завершил Огнев.
Марья шумно вздохнула, судорожно, по-детски зевнула, прикрыв рот рукавом, и в углу её рта дрогнула улыбка.
– Ну что ж… герои! Тогда вы заслужили крепкий бодрящий чай с вареньем и ватрушками. Кстати, кто из вас моих бедных роботов заморозил? Андрей, скомандуй уже “отомришку”. Некому же самовар раздуть!
В тот же миг крыша дом съехала набекрень, потолок растворился и открылось бездонное, ясное лазурное небо, словно сама вселенная вздохнула с облегчением.
И Лик небесной красоты на миг явился в этой сини. Добрые руки протянули миру горбушку хлеба. Свет – чистый, пронзительный, невесомый – хлынул в комнату, омывая трёх человек с головы до ног. Он ласкал, смывая с душ налёт боли, гордыни и недоверия.
Все трое, ослеплённые этим светом, потянулись друг к другу. Обнялись, как части целого, слишком долго бывшие в разлуке.
Свет неземной угас, крыша вернулась на место. Но осталось ощущение, словно над головой теперь – не потолок, а небо.
Марья заплакала и сквозь слёзы, задыхаясь, проговорила:
– Когда мы истязаем друг друга, то терзаем Его. Давайте уже прекращать удручать Пресветлого!
...И первое, что нарушило благостное молчание, оказалось пахучим дымком из кухни, где Аксинья уже начала греметь кастрюлями, а Геркулес набивать топку самовара лучинами.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская