Хозяйка терема провела ее в горницу – удивительно просторную и теплую, с большим крепким столом посредине и широкими лавками, накрытыми богатыми узорчатыми покрывалами. В печке весело потрескивал огонь, и Марья подивилась, как эдак не приметила нигде дыма, покуда бродила снаружи.
Марья повторила:
- Я Ивана ищу, жениха своего… пропал он в этом лесу, ушел – и не воротился…
- Давно ли?
- Уж год минул, - понурила голову Марья. – На прошлый Карачунов день он в лес отправился… с того все и началось…
Зимава вдруг рассмеялась:
- Ах вот оно что! Что ж, неправду ты мне сказываешь! Иван – мой жених! В минувший Карачунов день он на терем мой набрел и порешил здесь навеки остаться! О невесте он мне ни слова не сказывал! Ступай-ка, девица, отсюда подобру-поздорову!
Марья задрожала:
- Да как же? Как же – навеки остаться?! Где он?! Где мой Иваша?!
Глаза Зимавы стали синими, как глубокий лед, и она холодно проговорила:
- Наша судьба с Иваном теперь воедино связана! Он – мои очи, ибо незрячей я на свет родилась. Я ему все кладовые свои открыла, все ларцы и сундуки с мехами, одеждами богатыми и золотом! Живет Иван в моем тереме припеваючи и не помышляет о жизни прежней! Кто такова ты – я не ведаю, но тебе здесь не место!
- Погоди! – в слезах воскликнула Марья. – А где же Иван? Дозволь мне свидеться с ним!
Зимава холодно проговорила:
- Мой тебе совет таков: позабудь Ивана и ступай туда, откуда пришла!
- Нет! – воскликнула Марья. – Не могу я его позабыть! Сердцем чую: помнит он обо мне! Как увидит – эдак и падет пелена с глаз его! Нам домой, в родную деревню надобно! Иваша, где-ты?! Ива-а-ша-а-а!
Девичий голос – живой, звонкий – эхом отозвался во всех самых высоких светелках терема, будто не из дерева он был срублен, а из кусков прозрачного льда. Прекрасное личико Зимавы исказила злоба, но она не поспела ничего сказать, потому как послышались торопливые шаги откуда-то с верхних горниц, будто кто спускался по высоким лестницам. Дверь отворилась, и на пороге возник Иван – непривычно похорошевший, в меха и парчу разодетый, токмо белый, словно свежевыпавший снег.
- Ты призывала меня, Зимава? – воззрился он на хозяйку терема.
Та кивнула:
- Вот она явилась в мой терем и сказывает, что невестой тебе приходится!
- Иваша! – кинулась к нему Марья, не сдержав своей радости.
Но Иван не позволил ей приблизиться.
- Кто ты такова? – вопросил он.
Девка заплакала:
- Невеста я твоя, нешто запамятовал? Ягодка я твоя, Марьюшка! Позабыл ты меня, Иваша, заради Зимавы-красы, дочери княжеской? Ты мне правду молви: и впрямь со мною воротиться домой не желаешь?
- Домой? – поднял брови Иван. – Этот терем – мой дом, и я его не покину!
- Как же, любый мой! А сродники твои? А я, твоя Марьюшка?
Иван покачал головой:
- Нету у меня никого, окромя Зимавы! Одна она мне люба, одна надобна!
- Да как же… - Марья вытерла слезы рукавом. – Не бывает так… не бывает…
Зимава вопросила Ивана:
- Сказывай, хороша ли она собою?
- Хороша, - кивнул тот. – Косы, аки змеи черные, по плечам струятся, очи – ясные, губы – вишни спелые…
- Довольно! – сердито перебила его Зимава. – Ступай, Иван! Коли понадобишься, я тебя кликну!
Иван послушно исчез, а Зимава недобро усмехнулась:
- Вот оно, значится, от каковой красы ко мне ушел! Ну, увидала Ивана своего? Что теперь молвишь? Не помнит он тебя и никогда не вспомнит! Тот, кто переступает порог моего терема, о прежней жизни забывает! А теперь ступай, откуда пришла!
В голове Марьи мелькнула отчаянная мысль, и она жалобно поежилась:
- Дозволь переночевать в тереме твоем, Зимава! А поутру я отправлюсь восвояси… на одну ночь дозволь остаться! Стужа воцарилась такая, что лес трещит!
- Будь по-твоему, - недовольно бросила та. – Я отведу тебя в горницу, где ты сможешь переждать ночь.
- А как же Бурушка?! – вдруг вспомнила Марья. – У крыльца он остался, замерзнет ведь!
- Что еще за Бурушка?
- Конь мой! Как же я его брошу?
- Сама о нем позабочусь, а ты – сиди вот здесь, и до завтрашнего утра носу из горницы не выказывай!
Делать нечего: улеглась Марья на широкую лавку и заплакала. Проплакавшись, принялась она думу крепкую думать. Замыслила девка ночью тайком Ивана в тереме сыскать да с собою увести. Мыслила Марья, что сумеет воротить ему память о прежней жизни, ведь сильная любовь порою творит чудеса!
Долго лежала она на лавке, прогоняя от себя невольный сон. Вот уж синие сумерки заглянули в узкое окошко, а там и стемнело. Тих был терем и безмолвен, словно ни одной живой души в нем не находилось… не слыхала Марья ни голосов Зимавы с Иваном, ни чьей-либо поступи в верхних горницах… будто в Мертвом царстве она оказалась!
Прикорнув в уголке, Марья порешила дождаться полуночи, тихонько выбраться из горницы и отправиться на поиски Ивана. Сама не приметила девка, как заснула, и во сне ей привиделся Бурушка, и говорил он ей человечьим голосом:
- Марья, Марья! Проснись, выйди из терема, освободи меня, нам бежать надобно! Заперла меня Зимава за семью замками! В полночь страшное здесь случится! Зимава – не княжеская дочь, она – дочь самого Карачуна! В Мертвое царство ты попала! Созовет она скоро своих сестриц, и они живой тебя отсюда не выпустят! Бежать нам надобно!
Марья не разумела:
- Что ты сказываешь, Бурушка?! Нешто это чудится мне?!
- Не чудится, - отвечал Бурка. – Правда это! Не конь я, а человек, молодец заколдованный, и я спасти тебя хочу!
- Нет! – вслух воскликнула Марья и пробудилась.
Сердце ее колотилось точно безумное: будто и сон она увидала, а будто и наяву все было.
- Бурка – человек? – прошептала девка, качая головой. – Да разве бывает так? Ах, морок все это, сон дурной, наваждение!
В окошко заглядывал яркий месяц. «Пора», - помыслила Марья и выскользнула за дверь.
Терем был тих и темен, но в большой горнице горела лучина. Марья, со страхом оглядевшись по сторонам, вытащила щепу и отправилась искать Ивана. Из темных сеней в верхние светелки поднималась узкая крутая лестница. Стараясь ступать как можно тише, девка добралась до самого верха и наткнулась на небольшую дверь, которая была неплотно затворена. Сквозь щель в двери сочился слабый свет; Марья заглянула внутрь и обомлела.
На дощатом полу, посреди светелки, сидела Зимава в белой длинной рубахе. Перед ней трепыхал в плошке небольшой огонек, от пламени которого по стенам светелки плясали страшные тени. В отворенное настежь окошко струился морозный холод, но Зимава будто не чуяла его. Невидящий взор ее был устремлен в ночное темное небо, и она, извиваясь всем телом, повторяла, словно странный заговор:
Сестрыньки-сестрицы,
В холоде и тьме
Я вас призываю
По ночной воде,
По замерзшим тропам
Да из-под земли
Вы ко мне явитесь
В ледяной пыли!
Сестрыньки-сестрицы,
В холоде и тьме
Я вас призываю
Нынче же ко мне!
Из чертогов навьих
Выйдите на свет!
Дайте же мне силу,
Коей крепче нет!
Дрожала Марья, внимая страшному шепоту Зимавы. Девка сразу уразумела, что хозяйка терема замыслила нечто дурное, дюже дурное! Кого она призывала к себе? Нешто живых девиц? Но ведь Марья ясно услыхала, что Зимава сказывала о Нави, Навьем царстве – царстве Мертвых, значится…
Ноги у девки задрожали; ей припомнились слова знахарки:
«В тот день Холод и Тьма из недр земных выходят, и, ежели искать ответа, то токмо у них вопрошать…»
Но как можно было у них вопрошать, ежели Зимава со своими сестрицами собиралась погубить ее – а, может статься, еще и Ивана! Сердце Марьи сжалось от горя. Кто мог подсобить, кто мог дать ответ, как им спастись и воротиться домой живыми и невредимыми?!
Покуда девка сгорала от отчаяния за дверью, случилось страшное. Терем задрожал, и нечто огромное и сильное несколько раз ударило снаружи по крепким бревенчатым стенам. При этом стены затрещали, щепа в руках Марьи погасла, и девка невольно вскрикнула от страха. В то же мгновение дверь горницы распахнулась, и Зимава высунулась оттуда по пояс, шумно принюхиваясь:
- Хм-м-м, чую, чую, человеком пахнет! Кого принесла нелегкая?! А-а-а, впрочем, пошто вопрошать? Я и без того ведаю!
Марья, замершая на месте от ужаса, боялась пошевелиться. Незрячие глаза Зимавы засверкали в темноте, будто два страшных огня, и, наконец, остановили на ней свой мертвый взор. Не поспела бедная девка опомниться, как хозяйка терема схватила Марью за косу и, невзирая на ее крики и мольбы, втащила в свою темную горницу.
- Вот ты где, негодница! Пошто ж тебе не сидится-то тихо?! А ну, ступай сюда, коли сама пожаловала!
Единственный огонек в горнице тоже погас, и вокруг воцарилась кромешная темнота. Бедная девка не видала вокруг себя ничего, окромя полоски серебряного света, струящегося на пол из узкого окошка…
Зимава с невиданной силой швырнула Марью в дальний угол и повелела не своим голосом:
- А теперь гляди, что со мною станется! Ты так и не смекнула, кто я, глупая девица?!
- Ты… ты… дочь Карачуна? – дрожащим голосом произнесла Марья, вжавшись спиной в стену.
Зимава рассмеялась каким-то неживым смехом.
- Да, я его дочь! Одна из трех его дочерей, коей дозволено единожды в году, на Карачунов день, являться сюда, в мир людей, дабы силы и красу свою питать человеческими душами! Теперь уразумела, кто я такова?!
Марья, дрожа, кивнула. Она смекала, что дело худо, и помочь ей сможет разве что чудо. Будто со стороны она услыхала собственный голос:
- Я… я все уразумела, Зимава! Ты желаешь погубить меня… но молю: сжалься над Иваном! Возьми мою душу, коли тебе надобно, а его освободи! Отпусти в родную деревню…
Дочь Карачуна сызнова рассмеялась, но уже иначе – хрипло, скрипуче, будто не молодая красавица это была, а древняя седая старуха.
- Ох, Марья, Марья… ну и глупа же ты! Нешто не смекнула, что в Мертвое царство попала?! Кто сюда по доброй воле явится да сердце мне в дар отдаст, сам мертвым станет! Иван твой уж год как мир живых покинул. Нешто мыслишь, что его воротить можно?!
- Мыслю! – вскричала со слезами на глазах Марья. – Мыслю, что ворочу я его, ежели заместо него ты мою жизнь возьмешь!
- Да разве ты сумеешь мне заменить Ивана? – Зимава нависла над ней зловещей тенью. – Он мне люб, он станет моим суженым навек!
- Не бывать этому! – в слезах воскликнула Марья. – Не бывать!
- Позабыла ты, никак, к кому в гости угодила?! – прошипела Карачунова дочь. – Сиди тихо, покамест жива! Твою жизнь я все равно возьму! Намаялась уж незрячей быть… очи мне надобны! Твои себе заберу, дабы Иван глядел в них и не мог наглядеться!
Марья и пискнуть не поспела, как неведомая сила пригвоздила ее к полу. В следующее мгновение терем сызнова сотрясла тяжелая дрожь. Зимава усмехнулась:
- Сестрицы мои пожаловали… сестрицы! Где вы, родимые?! Ступайте сюда!
Стены затрещали так, словно захрустели кости живого существа. Терем застонал, загудел, покачиваясь из стороны в сторону, а по толстым бревнам расползся колючий иней. Марья вмиг почуяла, какая стужа воцарилась в нем – смертная стужа, словно кто выстудил ледяным дыханием все тепло, что было внутри.
За узким окошком метнулись черные тени, заслоняя собой серебряный свет месяца. Одна за другой эти тени просочились в горницу и расползлись по полу пугающим мо́роком, подбираясь все ближе к Марье.
- Сюда, сестрицы! – повелела Зимава, раскинув руки, будто заради сердечных объятий.
Страшные тени отхлынули от Марьи и метнулись к ней, с шипением обвивая высокий стан. Спустя мгновение тело Зимавы будто впитало в себя черный морок, став еще сильнее и крепче. Довольная, дочь Карачуна заговорила медленно, но зычно, и терем содрогнулся от звуков ее голоса.
- Хла́да, Те́мница! Сестрицы мои… теперь я стала сильнее…
Марья, не сдержавшись, всхлипнула.
- Ты, - наказала ей Зимава, - оставайся здесь, покуда я не вернусь! Я покину терем ненадолго… и не вздумай пытаться сбежать, иначе муки тебя ждут страшные!
Дочь Карачуна шагнула к окну, и свет месяца осветил ее костлявое лицо, переменившееся до неузнаваемости. Марья вскрикнула и упала без памяти…
Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true