Спустя три дня Иван пожаловал к Марье пироги с киселем есть. Давеча он им с бабкой Ефросиньей дичи подбил, так теперь вот девка расстаралась: зазвала его на вечерю знатную. И кулебяку Марья состряпала, и пирожков круглых – с дичью, грибами да луком – язык проглотишь! Иван, меж тем, восседал за столом хмурый.
Марья, сама не своя, не ведала, как жениха умаслить, а бабка ее суетилась возле печки.
- Как кулебяка тебе, Иваша – лакомая? – тихо вопрошала Марья, подливая жениху овсяного киселя.
- Лакомая, - коротко отвечал Иван, не глядя на нее. – Назавтра сызнова охотиться пойду. Коли подобью дичи – еще принесу!
- Да куда нам! – покачала головой девка, - и с этим не управиться! Вон, пирогов напекли, так еще мясо осталось…
- Зима долгая, - бросил Иван и поднялся из-за стола.
- Куда ты?! Обожди, пошто спешишь? Отведай еще пирожка…
- Довольно мне. Не бочка я бездонная, поди.
Бабка Ефросинья покосилась на Ивана с подозрением, а сама Марья воскликнула:
- Погоди, Иваша! Посиди со мною! Да разве ж ты мало дичи набил? Заради чего в лес сызнова рвешься? А девки с парнями назавтра у Груни вечером соберутся… пойдем, а?
- Пущай и собираются, - равнодушно произнес Иван. – Мне нынче с ними не весело.
- Пошто ж эдак? – слезы едва не брызнули из глаз девки. – Иваша! Не узнаю я тебя! Али печаль какая на сердце твоем? Расскажи мне, что с тобою?
- Ничего, Марья, ничего… день был трудный… пойду я, что ли, спать залягу!
Прикоснувшись холодными губами к девичьей щеке, Иван отправился восвояси.
Шли дни, а ничего не менялось: Иван всякое утро уходил в лес и возвращался к вечеру уставший и понурый, зато с богатой добычей. Уж не на одну шубу для Марьи набил он пушнины. Не токмо белок Иван притаскивал, а и куниц, и соболей, да токмо не радовало это девку, а пугало. Плакала она в подол своей бабке Ефросинье, на судьбу свою сетовала:
- Ох, бабушка… одного я страшусь: что разлюбил меня Иван! Вон какой он хмурый ходит… со мною неласков… прежде весел был, а нынче? Будто и не рад он свадьбе нашей… жалеет, поди, что посватался! Ох, бабушка… бедная я, несчастная…
Та отмахивалась от внучки, украдкой утирая слезы:
- Ну, будет тебе чепуху нести, милая! Не горюй, Марьюшка, не горюй! Все сладится! Может, захворал он чем, а тебе не признается? Немочь-то, она людей и радости, и счастья лишает!
- Да чем ему захворать? – возражала Марья. – Крепок он да силен, коли по лесу с утра до вечера бродит!
- И то верно, - кивнула Ефросинья. – Ну, коли так, значится, не в этом дело!
- А ежели и впрямь он в жены меня брать передумал?!
Старуха замолчала, затем поднялась с лавки и стала спешно натягивать теплую одежу.
- Ты куда, бабушка? – изумилась Марья.
- Пойду, с отцом Ивашкиным потолкую! У него поспрошаю, пошто эдак сын его к тебе переменился. Коли порешили они нас опозорить на всю деревню, так тому не бывать! Слово дал – женись, значится! Ишь чего удумал – носом вертеть от эдакой девки! Ну, я ему…
- Погоди, бабушка! – взмолилась Марья. – Кабы хуже не стало!
- Куда тут хуже-то? – всплеснула руками Ефросинья. – Оставайся в избе да за стряпней, вон, приглядывай, а я – скоро обернусь.
Воротилась старуха из Иванова дома, вопреки своему обещанию, отнюдь не скоро. Марья уж места себе не находила: сидела, как на иголках, подпрыгивая от каждого шороха. Едва бабка Ефросинья ввалилась в горницу, она кинулась к ней со слезами на глазах:
- Бабушка, пошто эдак долго?! Стряслось чего? Свиделась с Иваном?
- Свиделась, - старуха тяжело опустилась на лавку. – И с Иваном свиделась, и с отцом его потолковала, да токмо нынче и вовсе не ведаю, что и думать.
- Как так?!
- А вот эдак! – развела руками Ефросинья. – Ивашка твой и ласков был со мною, и добр. Усадили они меня за стол, потчевать принялись, а я все на Ивана-то гляжу. Клялся он, что и в мыслях не держал тебя обидеть… токмо глаза-то у него, Марьюшка, пустые какие-то… будто не на меня он глядел, а куда-то сквозь!
- Это как же?! – испугалась девка.
- Да бывает эдак, когда человек словно заколдован кем! Глядит на тебя – и не видит! Внимает речам твоим – а не слышит… будто душа и сердце Ивана твоего не тут находятся, а где-то далеко-далеко, в местах, нам неведомых…
- Ох, бабушка… - заплакала Марья. – Нешто кто околдовать его мог?! Нешто беда с ним приключилась?!
- Обождать надобно, - порешила старуха. – Глядишь, наладится все! А ежели нет – тогда станем думу думать, как нам быть с Иваном.
Но ждать долго и не пришлось – на другой вечер прознала Марья, что с суженым ее и впрямь беда приключилась. Ушел Иван поутру в лес, а к ночи домой не воротился. Собрались тогда мужики со всей деревни, пошли в лес с огнями. Кликали, бродили по лесу до самого утра, а Ивана так и не сыскали.
Марья на другой день от горя вовсе слегла. Бабка Ефросинья как умела, ее успокаивала, но девка была безутешна. И вот, под вечер как-то ее осенило:
- Бабушка! Бабушка! Смекнула я, пошто Иваша мой в беду попал! Он же на день Карачуна в лес пошел, не послушал старых заветов! Сама ты мне сказывала, что к худу эдак поступать! Вот беда и случилась…
Бабка Ефросинья нахмурилась, но постаралась виду не показать.
- Ну, мало ли я всякого сказывала! Рано убиваться, Марьюшка! Сыщется Иван! Заплутал он, вестимо – вот увидишь, назавтра уже воротится!
Но проходил день, за ним – другой, третий, а Иван все не возвращался.
Когда же и на исходе зимы он не появился, отец и мать стали почитать сына мертвым. Угасала надежда и в Марье увидать жениха живым, а сердце твердило, что не все еще потеряно…
Всякий день плакала несчастная девка, жалобясь своему любимому коню Бурке:
- Ох ты, Бурушка мой… хороший, славный… было в моей жизни счастье близкое, а теперь – одно горе горькое… пропал Иваша мой ненаглядный… пропал родимый… пошто ж этот лес проклятый его забрал?! Ответь мне, Бурушка… где искать моего милого… чует, чует сердце, что жив еще Иваша… а где ж мне сыскать его?
Бурка ничего не отвечал Марье, токмо шумно дышал теплом в ее маленькую ладошку и заглядывал темно-карим глазом в самую душу. Так девка и уходила от него ни с чем, приговаривая:
- Вот, Бурушка… могли мы жить счастливо, да не судьба нам, видать…
Красное лето не радовало Марью ни солнышком, ни россыпью луговых цветов у реки, ни теплыми, ласковыми ночами. Во всем видала Марья одну тоску и печаль, покуда не явилась ей одна мысль. Как-то вечером она поделилась с бабкой Ефросиньей, что желает в соседнюю деревню податься да со знахаркой тамошней потолковать. Старуха замахала на девку руками:
- Куда, куда, Марья! Не пущу! До соседней деревни дорога длинная, и все через лес! А ежели засветло не поспеешь?
- А мы Бурушку запряжем да вместе поедем! – порешила Марья. – Коли не желаешь меня одну отпускать – вместе в путь-дорогу отправимся! Чую я, чую, бабушка, что жив мой Иваша! Авось, знахарка мне и порасскажет, где искать его…
Бабка Ефросинья поглядела на внучку и покачала головой, но перечить не стала: редко ее та о чем просила. Пошто бы не уступить?
Так, на рассвете другого дня запрягли они Бурку и отправились в соседнюю деревню. Долго ли, коротко ли, а добрались благополучно. Ефросинья ведала, где обитает знахарка, потому долго искать не пришлось. На пороге избы Марья сказала бабке:
- Сама я пойду, бабушка – не обессудь! Сама желаю услыхать, жив мой Иваша али мертвый…
- Ну, изволь, - развела руками та. – Я тебя на дворе обожду.
Едва вошла Марья в избу, как знахарка с порога про беду ее и рассказала. Изумленная девка воскликнула:
- Все так! Пропал мой суженый в лесу минувшей зимой! Родные его уже мертвым почитают, а я не верю: чую, жив мой Иван! Вот потому и пришла я: совета испросить да помощи твоей…
Знахарка усмехнулась и указала Марье на лавку.
- Мыслишь, среди живых твой суженый? – проговорила она.
Девка растерянно пожала плечами.
- Есть у тебя с собою вещь какая его?
Марья протянула знахарке зимнюю рукавицу – ту самую, что обронил он в сенях их дома, когда в последний раз заглядывал повидаться. Взяв рукавицу, знахарка оглядела ее и сжала в ладонях. В горнице повисла зловещая тишина.
- Пошто ж он на Карачунов день в лес-то отправился? Эх, девка… кабы сразу я ведала, в какое время с ним это приключилось…
- Он жив?! – воскликнула Марья.
Знахарка покачала головой:
- Кто на день Карачуна в лес сунется, с тем судьба жестоко обойтись может! Твой Иван, вестимо, в Мертвом царстве обретается…
- В Мертвом царстве?! – заплакала девка. – Помер он, значится?
- Али помер, али промеж двух миров затерялся: меж миром живых и миром мертвых!
- И как же сыскать его?
- Жди грядущей зимы, и на Карачунов день ступай в лес сама! В тот день Холод и Тьма из недр земных выходят, и, ежели искать ответа, то токмо у них вопрошать…
- Но… как же я сыщу их?
- Сами они тебя отыщут! – усмехнулась знахарка. – Токмо имей в виду, что всякое зло с тобой приключиться может… ежели готова спасти Ивана ценой собственной жизни – делай так, как я тебе наказала…
Марья вышла от знахарки ни жива, ни мертва. Ничего она порешила не сказывать бабке Ефросинье, ведь та бы ни за что не отпустила ее в лес грядущей зимой.
- Ну? – подступилась к ней старуха. – Прознала ли ты об Иване, Марьюшка?
- Вестимо, что нет его уж на свете, - коротко отвечала девка. – Поедем домой, бабушка!
Так и потекли их дни. Марья носила в сердце думу свою потаенную, а бабка Ефросинья – тревогу за внучку, утерявшую всякую радость.
Когда подступила к окраинам деревни следующая зима, старуха сказала Марье:
- Ну, довольно, девонька! Год уж минул, как ты по Ивану убиваешься! Нету в живых его – что ж теперь поделаешь… а тебе судьбу свою устраивать надобно! Оглядись вокруг: и иные мо́лодцы есть, кто на тебя заглядывается!
- Не надобен мне никто, бабушка! – отвечала Марья. – Не позабыла я покамест Ивана своего! Пошто мне душу рвешь?
- Эх, голубушка… - всхлипывала Евросинья. – Эдак ведь и свою жизнь загубить недолго… век девки-то короток: год-другой, и не сосватает никто…
- И пущай! – упрямо твердила та. – Все равно!
И сбегала Марья к своему Бурушке: жаловаться на судьбу да сетовать о несбывшейся любви к Ивану… Бурка, как и прежде, ласково тыкался мордой в ее ладошку, раздувал ноздри, шумно дыша, и, учуяв запах ржаного хлеба, мягко проводил по девичьей ладошке горячими губами, слизывая корку.
- Славный ты, Бурушка! – горячо шептала Марья. – Хороший… повезешь меня в лес на Карачунов день?
Конь согласно кивал, прядая ушами.
- Это тайна моя, Бурушка… бабушке о том сказывать не надобно… Ивана своего я поеду искать! Чую я, можно его спасти, но вот как – не ведаю… а ты ведаешь?
Бурка, как водится, ничего не отвечал девке, но как-то по-человечьи взирал на нее своими влажными глазами цвета темной спелой сливы. Однажды Марье даже причудилось, будто она услыхала его голос внутри себя. Голос был ласковый, молодецкий: «Оставь, Марьюшка… оставь Ивана…»
Девка тогда отшатнулась от коня, будто обожглась. Схватившись за сердце, зажмурила глаза и тряхнула головой. Наваждение прошло, и, когда она разлепила веки, Бурка по-прежнему молча глядел на нее, послушно склонив голову. Но Марья тогда не на шутку перепужалась: порешила она, что ум за разум у нее уже зашел от горя.
В преддверии Карачунова дня они с бабкой Ефросиньей напарились в бане, повечеряли да и заперлись пораньше в избе. Марья, тайком собрав узелок с кое-какой снедью и хлебными корками, припрятала его в сенях и с замиранием сердца легла спать.
Едва бабка Ефросинья захрапела, девка открыла глаза. Она тихонько поднялась и выглянула в окошко: яркий месяц проливал серебряный свет на искрящиеся сугробы, и в сердце Марьи встрепенулась надежда. Заради своего Ивана она была готова пожертвовать всем, даже собственной жизнью. Тихонько одевшись, девка выскользнула из горницы…
Когда начало светать, Марья с Буркой были уже глубоко в лесу. Ездить верхом научил девку отец еще в малые годы, потому она не боялась и любила лошадей. А спустя некоторое время появился Бурушка… отец привел его с базара, и Марья сразу привязалась к коню, как к родному: водила его на луг за речкой, бегала подкладывать свежего сена в кормушку, поверяла ему свои сердечные тайны. Бурушка был ее лучшим другом до тех пор, покуда не появился Иван. Но и тогда Марья про коня не позабыла…
- Как мыслишь, Бурушка, вошли мы уже во владения Карачуна? – наклонившись низко-низко к уху коня, прошептала она.
Лес величественно смыкал над ними высокие кроны; всюду безмолвными истуканами стояли заснеженные ели, покрытые инеем березы и спящие под пышными шапками кустарники.
Бурка повел левым ухом, и в следующее же мгновение какая-то птица с шумом выпорхнула из густых ветвей, взметнув вихрь снега и напугав бедную Марью до безумия. Сердце девки заколотилось с неистовой силой и внезапно замерло, когда впереди забрезжил просвет. Вскоре они оказались на краю большой лесной поляны, посреди которой высился небывалой красоты терем.
Марья так и ахнула, а Бурка, будто почуяв неладное, заупрямился идти дальше, замотал головой, пытаясь повернуть назад.
- Что ты, Бурушка? – девка натянула поводья и спрыгнула с коня, угодив в высокий сугроб по самый пояс.
Марья повела недовольно фыркающего Бурку к терему, с любопытством и страхом оглядываясь по сторонам. Она принялась кликать кого-нибудь из хозяев, но звенящая тишина была ей ответом. Оставив коня возле крыльца, Марья несмело поднялась по широким ступеням и, не поспела постучать, как дверь со скрипом отворилась…
***
На пороге возникла редкой красы девица с иссиня-голубым взглядом. Наряд ее показался Марье дюже богатым: и рубаха, и сарафан, и головной убор были расшиты алыми да золотыми нитями. Золотом горели серьги в девичьих ушах, а запястья украшали дорогие обру́чи. Ни дать ни взять – боярская дочь, но откудова было взяться эдакой красе посреди дремучего леса?!
- Кто ты? – вопросила синеокая ледяным голосом, глядя куда-то в пустоту.
- Я… я – Марья, из деревни пришла… заплутала в лесу… я жениха своего ищу, Ивана…
Девка, спохватившись, поклонилась красавице, и та усмехнулась:
- А я – хозяйка здесь, покамест отца моего нынче дома нет… а кличут меня – Зима́ва.
- Чудно́е у тебя имя, - призналась Марья. – Но краше тебя я девицы вовек не видала! Никак, отец твой – боярин?
Зимава рассмеялась как-то невесело: глаза ее по-прежнему глядели в пустоту.
- Боярин?! Нет, отец мой власти поболее имеет, нежели простой боярин!
- Никак, князь? – ахнула Марья.
Зимава ничего не ответила ей, но распахнула дверь еще шире:
- Входи, коли сама пришла!
Марья шагнула в незнакомые сени…
Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true