— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь, или тебе просто плевать?
Татьяна сказала это негромко, почти буднично, но Алексей вздрогнул, будто его окатили холодной водой. Он стоял посреди кухни с кружкой растворимого кофе, ещё не остывшего, в домашних шортах и вытянутой футболке. Выглядел так, будто разговор случился внезапно, хотя между ними на столе лежала распечатка — аккуратная, с подчёркнутыми строчками.
— Опять начинается, — сказал он устало. — Я только зашёл, даже не сел.
— А я уже посидела, — ответила Татьяна. — С цифрами. Сюрпризов там нет, если что.
Он всё-таки сел. Кружку поставил слишком резко, кофе плеснулся на блюдце. Она отметила это машинально, как отмечала всё последние годы: лишние траты, лишние слова, лишние движения.
— Ты опять снял деньги без разговора, — продолжила она. — Не первый раз. Не второй.
— Я снял свои деньги, — сказал Алексей и сразу отвёл взгляд. — Я работаю, если ты вдруг не заметила.
— Я заметила, — кивнула она. — Я даже помню, сколько ты зарабатываешь. И сколько из этого уходит непонятно куда.
Она сидела прямо, чуть подавшись вперёд. Перед ней лежала тетрадь в клетку — та самая, с заломленными уголками, где были расписаны их два года совместной жизни: доходы, квартплата, еда, редкие покупки без чувства вины. Тетрадь была для неё чем-то вроде дневника выживания.
— Ты всё превращаешь в отчёт, — буркнул он. — Мы не в бухгалтерии.
— Мы в реальности, — спокойно сказала она. — А там цифры имеют значение.
Кухня была маленькая, съёмная, с вечно подкапывающим краном. Этот звук Татьяна перестала замечать — как перестают замечать хроническую боль. Алексей же иногда раздражался, говорил, что надо вызвать мастера, но дальше слов дело не шло.
Они зарабатывали почти одинаково. Это было самым болезненным. Не бедность — а отсутствие разницы в возможностях при полной разнице в отношении.
— Мы договаривались копить, — напомнила она. — Ты сам говорил, что устал жить от зарплаты до зарплаты.
— Я и сейчас не против, — он пожал плечами. — Но жить тоже надо. Не превращаться же в монаха.
— Ты путаешь жизнь с хаосом, — сказала Татьяна. — Жизнь — это когда ты знаешь, что делаешь. А не когда потом объясняешь.
Он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. За стеклом — серые дома, облезлая детская площадка, припаркованные машины. Он смотрел туда, как будто искал поддержку у чужих балконов.
— Ты слишком всё усложняешь, — сказал он. — Надо проще.
Она не ответила. Знала: дальше будет круг. Он устанет, она устанет, а решение снова повиснет в воздухе.
Когда-то она думала, что всё это временно. Что он повзрослеет. Что появится точка, где он скажет: да, давай по-другому. Но вместо этого были покупки «по случаю».
Первый раз она не закричала даже. Просто застыла в прихожей, увидев у стены аккуратно сложенные чёрные круги.
— Это что? — спросила тогда.
— Комплект, — ответил он весело. — Отличное состояние.
— У нас нет машины.
— Будет, — уверенно сказал он. — Надо наперёд думать.
Тогда она впервые почувствовала не злость — растерянность. Как будто её пригласили играть в игру, правил которой она не знает.
Потом были разговоры о «возможностях». Он говорил быстро, с азартом, с тем особым блеском в глазах, который появлялся у него, когда он чувствовал себя умнее остальных.
— Это шанс, — говорил он. — Все так делают.
— Мы — не все, — отвечала она.
Деньги уходили. Возвращались редко. Если возвращались — то не полностью. Она молча латала дыры.
Старая машина во дворе стала символом. Ржавая, с вечным ремонтом. Алексей говорил: опыт. Она думала: месяцы жизни.
И вот снова — минус.
— Я не хочу так дальше, — сказала она тогда, глядя на него прямо.
— Как — так?
— Быть взрослой за двоих.
Он не ответил. В этот момент телефон завибрировал — приглашение на день рождения за городом. Алексей оживился.
— Поедем, — сказал он. — Тебе надо отвлечься.
Она посмотрела на экран и поняла: разговор будет. Только не здесь.
Дача встретила их шумом. Смех, музыка, запах углей. Всё как всегда — одинаково благополучно. Алексей сразу стал другим: громким, уверенным, щедрым на жесты. Татьяна сидела за столом, слушала чужие разговоры и считала в голове — автоматически.
Она заметила не сразу. Слишком уж обыденно это выглядело. Потом — взгляд, движение руки, короткий жест. Она встала, подошла ближе.
Деньги. Пачка. Резинка.
Внутри стало пусто.
— Пойдём, — сказала она Алексею. — Сейчас.
— Что? — улыбка была чужой.
— Сейчас.
Они отошли в сторону.
— Что ты передал Сергею? — спросила она.
— Тебе показалось.
— Нет.
Он замялся.
— Ноутбук. Почти новый. Цена отличная.
— У тебя есть компьютер.
— Этот лучше.
— За наш счёт?
Он вспыхнул.
— Ты мне запрещаешь?
— Я пытаюсь говорить.
Он схватил её за руку.
— Ты что, решила устроить сцену?
— Это ты её устроил, — сказала она и высвободилась.
Он сказал что-то резкое. Она не ответила. Просто пошла к выходу.
Музыка снова стала громче.
В машине они молчали. Дома он сказал, что она перегнула. Она сказала, что устала.
Ночью она не спала. А утром собрала сумку.
— Ты куда? — спросил он, растерянный.
— Мне нужно время.
— Из-за ерунды?
— Из-за нас.
У родителей было тихо. Мама не спрашивала. Это было важнее слов.
Телефон Татьяна выключила сама.
Через два дня Алексей приехал. Стоял в прихожей с пакетом.
— Ты правда решила всё разрушить? — спросил он.
— Я перестала делать вид, — ответила она.
Он говорил много. Про контроль. Про давление. Про то, что ему тяжело.
— Я не хочу быть надзирателем, — сказала она. — Я хочу быть рядом.
— А если я изменюсь? — спросил он вдруг.
Она посмотрела на него долго.
— Тогда это будет уже без меня.
Он ушёл, хлопнув дверью.
Прошли недели. Она жила у родителей, работала, шла пешком от остановки, дышала ровнее. Деньги откладывала на свой счёт. Не из страха — из уважения к себе.
Они встретились ещё раз, чтобы договориться о разъезде. В кафе, днём.
— Ты правда готова всё закончить? — спросил он.
— Я заканчиваю иллюзию, — ответила она.
Он встал, не попрощавшись.
Вечером Татьяна открыла новую тетрадь. Чистую. Написала дату.
В этот момент телефон завибрировал.
Сообщение было коротким, без предисловий:
«Я влез в долги. Серьёзно. Нам надо поговорить».
Татьяна перечитала его два раза. Не потому что не поняла — наоборот, поняла слишком хорошо. Села на край кровати, посмотрела в окно, где между домами висел серый, плотный вечер. Внутри не ёкнуло. Ни страха, ни злости. Только усталое, почти профессиональное понимание: вот оно. То, что всегда было где-то рядом, но теперь вышло из тени.
Она не ответила сразу. Пошла на кухню, налила воды, сделала глоток. В родительской квартире всё было по-прежнему: та же скатерть, тот же запах старой мебели, те же часы с громким тиканьем. Это заземляло.
Ответила через час:
«Говорить — да. Спасать — нет».
Он пришёл на следующий день. Не с пакетом, не с виноватым лицом, а каким-то неожиданно собранным. Сел за стол, сложил руки. Было видно, что он репетировал.
— Я попал, — сказал он сразу. — Не в смысле “не хватает до зарплаты”. По-крупному.
— Насколько? — спросила Татьяна.
Он замялся, потом выдохнул.
— Четыреста.
Она кивнула. Просто кивнула. Внутри всё стало на место, как последняя цифра в уравнении.
— Кому? — спросила она.
— Неважно.
— Важно, — сказала она. — Банку, людям, знакомым?
— Людям, — сказал он тихо. — Через Сергея. Там всё должно было провернуться быстро. Я почти закрыл бы.
Она смотрела на него и вдруг отчётливо увидела: он не осознаёт. Даже сейчас. Для него это всё ещё история про неудачу, а не про выбор.
— Ты хотел, чтобы я узнала об этом как? — спросила она. — Когда начали бы звонить?
— Я хотел разобраться сам, — сказал он раздражённо. — Ты же всё время говоришь, что я не самостоятельный.
— Самостоятельность — это не когда скрывают, — ответила она. — Это когда берут ответственность.
Он вскочил.
— Да я и беру! Я же пришёл!
— Ты пришёл за чем? — спокойно спросила Татьяна. — За разговором или за деньгами?
Он замолчал. Это молчание было громче любых слов.
— У меня нет четырёхсот тысяч, — сказала она. — И даже если бы были — я бы не дала.
— То есть ты просто смотришь, как я тону? — резко спросил он.
— Я перестала прыгать в воду за человеком, который сам туда ныряет, — ответила она.
Он начал говорить быстро, срываясь. Про давление, про то, что ему сейчас хуже всех, что она бросает в самый момент. Она слушала и чувствовала странное спокойствие. Как будто всё это уже было сказано — просто другими словами.
— Ты всегда уходишь, когда трудно, — бросил он.
— Нет, — покачала она головой. — Я ухожу, когда меня делают частью проблемы.
Он ушёл через полчаса. Не хлопнул дверью. Это было даже хуже — будто поставил точку аккуратно.
Через неделю ей позвонила Ольга, жена Дмитрия.
— Ты знаешь, что у Лёши проблемы? — спросила она осторожно.
— Знаю.
— Он занимает у всех. Говорит, что вы вместе решаете.
Татьяна закрыла глаза.
— Передай всем, — сказала она. — Что мы давно не вместе. И я не участвую.
Разговоров стало больше. Звонки. Косые взгляды. Кто-то сочувствовал, кто-то осуждал. Она не оправдывалась. Это оказалось неожиданно легко.
Алексей писал всё реже. Сообщения становились короче, злее. Потом исчезли совсем.
Прошло три месяца. Татьяна сняла студию — старый дом, высокий потолок, облупленная краска на окнах. Первый вечер она сидела на полу, ела доставку из коробки и чувствовала странное счастье: никто не мог прийти и всё разрушить.
Работа шла ровно. Деньги откладывались. Тетрадь лежала на столе — уже не как костыль, а как инструмент.
Однажды вечером ей снова написал Алексей.
«Можно увидеться. Просто поговорить».
Она согласилась. Не из надежды — из завершённости.
Он пришёл худой, осунувшийся. Сел напротив.
— Я продал всё, — сказал он. — Машину. Технику. Почти закрыл.
— Хорошо, — сказала она.
— Ты могла бы помочь тогда, — вдруг сказал он. — Было бы легче.
Она посмотрела на него внимательно.
— Тогда ты бы ничего не понял, — сказала она. — И мы сидели бы здесь снова.
Он долго молчал.
— Я правда думал, что ты просто вредная, — сказал он наконец. — А ты… ты просто видела дальше.
— Я просто считала, — ответила она.
Он улыбнулся криво.
— Ты всегда была сильнее.
— Нет, — сказала она. — Я просто перестала быть удобной.
Они попрощались спокойно. Без обещаний. Без надежд.
Возвращаясь домой, Татьяна шла пешком. Город был обычный: аптеки, свет в окнах, мокрый асфальт. Ничего особенного. И в этом было всё.
Дома она открыла тетрадь, дописала строку и закрыла её.
Теперь она считала только за себя. И этого было достаточно.
Конец.