– А халаты у вас где? – прогремела тетя Зина с порога, словно пушечный выстрел, не успев сбросить пальто и даже не удостоив нас толком приветствием.
В руках ее теснились пакеты с рубиновыми помидорами и прочими дарами щедрой земли, преодолевшими с ней полстраны. Мы с Глебом обменялись взглядами, полными невысказанной мольбы, безмолвным криком о помощи, который понимали лишь мы двое.
– Халаты? – переспросила я, чувствуя, как в душе поднимается волна обреченности. – Какие? У нас нет.
– Ну да, белые такие, махровые, – настойчиво повторила тетя Зина. – Как в отелях всегда дают. Неужто не могли купить, раз гостей ждали?
Неделю назад Глеб вошел ко мне на кухню с лицом, словно приговоренным к тяжкой болезни. Я даже испугалась не на шутку. И, как оказалось, не зря.
– Тетя Зина приезжает, – прошептал он, словно вынося смертный приговор. – С мужем и Кристиной. К нам… В отпуск…
Тетю Зину мой муж видел в последний раз, будучи восьмилетним мальчишкой на каких-то скорбных похоронах в далеком Саратове. В памяти его сохранился лишь образ громко рыдающей женщины, непрестанно пичкавшей его подтаявшими конфетами «Мишка косолапый». Потом судьба развела их, и Глеб на долгие годы потерял ее из виду.
И вот, словно гром среди ясного неба, тетя Зина отыскала его в социальных сетях, заговорив о кровных узах, которые, дескать, рвать не дозволено. А спустя неделю огорошила известием в переписке о том, что они всей семьей давным-давно лелеют мечту увидеть Москву.
И, стало быть, они едут к нам.
В нашу скромную двушку на Соколе родственники ворвались вихрем – тетя Зина, дядя Валера и их дочь Кристина, а с ними армия чемоданов, баулов и пестрых пакетов. От всего этого скарба волнами исходил густой аромат чесночной колбасы, терпких мандаринов и еще чего-то неопределенно-съестного, с легким оттенком вчерашнего дня.
– Зачем же столько провизии? – не удержалась я. – Москва, знаете ли, не край земли. Супермаркеты на каждом шагу.
– Это еда, дочка, настоящая, – отрезала тетя Зина, – а не ваша столичная бутафория.
Дядя Валера, не вступая в разговор, прошествовал в комнату, рухнул на диван и немедленно потребовал внимания телевизора. Кристина, угловатый подросток с непроницаемым лицом вселенской обиды, погрузилась в свой телефон, отгородившись от мира стеной безразличия.
– И как вы тут помещаетесь? – Тетя Зина обвела взглядом комнату, не скрывая гримасу разочарования. – Такая клетушка… И не думаете расширяться? В Москве-то, небось, деньги лопатой гребете.
Я стиснула зубы, предприняв отчаянную попытку пропустить ее слова мимо ушей, притвориться глухой. Этот трюк никогда не срабатывал, но я, словно заговоренная, раз за разом надеялась на чудо.
Чудо, как обычно, не произошло.
Тетя Зина распахнула дверцу холодильника и застыла в немом изумлении. На лице ее читалось искреннее недоумение.
– А где колбаса-то? Хлеб где? Сыр? Картошка, сало, хоть сосиски какие! А это что за козий выпас? Йогурты, салатики… И это все?
– Мы так питаемся, – сказала я.
– Как так? – тетя Зина приподняла густые брови. – Впроголодь, что ли? Экономите? Похвально, конечно… Но здоровье-то дороже.
– Мы питаемся нормально, – возразила я. – Здоровой пищей. И дело вовсе не в экономии. Эта еда обходится дороже, чем в любом супермаркете шаговой доступности.
Тетя Зина окинула меня оценивающим взглядом, прищурившись так, словно я призналась в чем-то не просто странном, а даже предосудительном. Будто я вдруг выпалила о приверженности к вегетарианству или, боже упаси, сыроедению.
К вечеру того же дня выяснилось, что мы с Глебом кое-чем ей "обязаны". Началось с того, что тетя Зина потребовала билеты в Большой театр. Не попросила, а именно потребовала, в свойственной ей командирской манере.
– Ну а как же! – восклицала она, театрально всплеснув руками. – Когда еще мы сюда выберемся? Надо использовать любую возможность!
И это было лишь началом длинного списка ее пожеланий.
Вскоре тете Зине понадобилась экскурсия по центру столицы. И непременно с личным гидом, не меньше. Шопинг она признавала исключительно в ГУМе.
– Ну а где еще Кристиночке купить нормальные кроссовки? В вашем Энгельсе же одно барахло! И вообще, отпуск на то и отпуск, чтобы отдыхать, а не думать о каких-то там деньгах.
Тетя Зина перевела взгляд на Глеба и, с железобетонной уверенностью в голосе, изрекла: – Глеб, ты же племянник, а значит, должен позаботиться о своих родственниках.
Мне до зубовного скрежета хотелось вырваться на балкон, издать вопль, достойный раненого зверя, завыть так, чтобы небеса средь бела дня содрогнулись от отчаяния.
– Я, между прочим, с твоей мамой нянчилась, – неумолимо продолжала тетя Зина. – Мы, если уж ты запамятовал, сестры родные.
Глеб переминался с ноги на ногу, лицо его металось от болезненной бледности к пунцовому румянцу, но ни единого слова протеста не сорвалось с губ. Он был не способен говорить «нет».
Его этому не учили. Как не учили целое поколение детей, взращенных на незыблемом убеждении, что родственникам следует помогать, даже если они тебя при жизни списали со счетов.
На второй день тетя Зина, словно между прочим, непринужденно, как просят передать соль, обронила просьбу погладить ей блузку.
– Я не глажу чужие вещи, – отрезала я.
– Чужие? – переспросила тетя Зина, округлив глаза в притворном изумлении. – А где здесь чужие? Я что ли чужая?
– Вы всего лишь гости, – парировала я. – И обслуживать вас я не намерена.
Валерий оторвался от гипнотического мерцания экрана телевизора и бросил на меня взгляд, полный нескрываемого осуждения, словно я плюнула ему в душу. Кристина впервые за эти два бесконечных дня отлипла от своего вечного спутника – телефона.
– Маша у нас девушка современная, – пробормотал Глеб, выдавливая из себя жалкую, нервную улыбку. – Она так шутит.
– Я не шучу, – отрезала я. – Я говорю абсолютно серьезно.
Но тетка лишь пренебрежительно поморщилась, пропустив мои слова мимо ушей, и все покатилось по накатанной колее, словно и не было никакого протеста. Видимо, мои слова она так и не восприняла всерьез.
Но я не собиралась уступать. Возвести первые баррикады собственных границ оказалось самым сложным. Дальше все покатилось по давно проторенной колее. В кафе, куда мы отправились на третий день – моя готовность кормить эту ораву иссякла, – я попросила официанта о раздельном счете. Тетя Зина уставилась на меня взглядом, полным библейской скорби, словно я предала Христа. А ели они, к слову, за троих, наивно полагая, что добрый племянничек, как всегда, все оплатит.
– Как это разделить? – пролепетала она, словно я предложила ей отведать лягушачьих лапок.
– Элементарно. Вы платите за себя, мы – за себя, – отрезала я.
Я сдержала обещание и оплатила лишь нашу с Глебом часть. Тетя Зина пыхтела, словно загнанный зверь, кусала губы, но в итоге была вынуждена расстаться со своими кровными.
Вечером того же дня она обзванивала всех своих Люб, и я, помимо воли, ловила из коридора обрывки ее жалоб:
– Вообще не кормят… Квартира – мышиная нора. Машка эта, жена его, – натуральная психопатка. Позор на всю нашу фамилию.
Этот поток яда переполнил чашу моего терпения.
Я ворвалась в комнату, где они все трое восседали, и с кристальной ясностью произнесла:
– Завтра вы съезжаете.
– Что? – тетя Зина подскочила, как ужаленная.
– К вашим услугам отели, уютные хостелы, квартиры посуточно, в конце концов, – продолжала я, – Могу даже помочь определиться с выбором.
– Глеб! – взвизгнула тетка, обращаясь к нему, как к последней надежде. – Ты это слышишь?!
Глеб хранил молчание, сгорбившись на стуле, взгляд прикован к полу. Сердце сжималось от жалости к нему, к этому большому мальчику, которого всю жизнь дрессировали быть хорошим, правильным и удобным. Но жалость – скверный компас, я усвоила это давно.
– Либо вы съезжаете, – произнесла я ровно, – либо оплачиваете проживание. Три тысячи в сутки. За троих – это более чем скромно. В любой гостинице возьмут втридорога. Но наша семья не потянет содержание трех дополнительных едоков.
Тетя Зина подскочила с кресла, опрокинув чашку с кипящим чаем прямо себе на колени. Лицо вспыхнуло багровыми пятнами.
– Мы не будем плясать под вашу дудку! Уезжаем! – выкрикнула она, задыхаясь от гнева. – Сегодня же! И вся родня узнает, как вы нас встретили! Вся! Имейте в виду! Вас проклянут! И поделом! Останетесь одни, помяните мое слово! Приползете к нам на коленях! Будете валяться в ногах! Да поздно будет!
– Я вас услышала, – отрезала я. – А теперь собирайте вещи.
Валерий что-то невнятно ворчал о неблагодарном поколении, а Кристина так и не отлипла от телефона. Наверное, уже строчила гневный пост о кошмарных московских родственниках. Тетя Зина демонстративно хлопала дверцами шкафов и яростно засовывала вещи в пакеты.
Когда родственники, наконец выпорхнули из нашей квартиры, оставив за собой шлейф переполоха и наставлений, Глеб посмотрел на меня с внезапно пробившейся сквозь усталость улыбкой.
– Ты чудовище, – констатировал он, и в голосе его звучала не то укоризна, не то восхищение.
– Знаю, – отозвалась я, и уголки моих губ тоже поползли вверх в предвкушающей улыбке.
– Она ведь теперь всем растрезвонит, приукрасит, как пить дать, – Глеб нервно прикусил губу.
– Да пусть болтает, сколько душе угодно, – беспечно отмахнулась я. – Мы ничего предосудительного не совершили. Правда, следующие две недели наш телефон разрывался от звонков каких-то странных субъектов с абсурдными предложениями: рога оленя, видавшие виды ботинки сорок пятого размера, детские каракули некоего художника из Масловки и тому подобная чушь. Как оказалось, Кристина, движимая жаждой мести, разместила объявления в соцсетях, не забыв указать наш номер. Пришлось в срочном порядке менять сим-карты, чтобы оградить себя от этого безумия.
Читать еще ->