– Я ухожу, – Степан слегка покраснел, словно школьник, объявляющий о первой влюбленности.
Я ждала этих слов, как неизбежного рассвета, поэтому новость прозвучала глухо, словно дальний удар колокола. Хотя внутри… чего уж там скрывать, змея тоски кольцом сдавила сердце.
– Я ее знаю? – голос прозвучал на удивление ровно.
Степан бросил на меня взгляд, полный какой-то настороженной осторожности. Казалось, мое спокойствие пугало его больше, чем буря слез и упреков. Он, видимо, ждал подвоха, спрятанного за маской безразличия.
– Это Алина, – выдохнул он после затянувшейся паузы.
– Алина… с твоей работы? – уточнила я, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло колкости.
Кажется, осознание отсутствия немедленной катастрофы немного расслабило его.
– Ну да… – пробормотал он. – Ей двадцать шесть. И она… Она другая, понимаешь? Совершенно другая…
– Понимаю, – усмехнулась я, ощущая, как поднимается волна горькой иронии.
– Нет, ты не понимаешь! – нахмурился Степан. – Она… Когда она смотрит на меня… я чувствую себя… Это даже не описать словами! Настоящим мужиком, что ли!
"Великолепно! – мысленно воскликнула я. – Какая-то нимфетка из бухгалтерии одним взглядом превратила моего Степана, с его храпом по ночам, с его трогательным сопением, с его любовно взращенным пивным животиком, в эталон мужественности. Просто феерическое новогоднее волшебство какое-то".
– В общем, я ухожу, – повторил Степан, словно заученный текст, – и ты… ну… это…
– Да ради бога, скатертью дорожка, – пожала я плечами.
– Правда?
– Чистейшая правда, – подтвердила я с самым серьезным видом, на который только была способна.
Он ушел в тот же вечер, оставив после себя лишь ледяное безмолвие.
Поначалу мир пошатнулся. Я бросилась в работу, словно в омут, стремясь измотать себя до беспамятства, лишь бы не дать боли шанса прорасти. Но ночи… Ночи были неумолимы. Даже самые изощренные медитации не помогали забыть, как семнадцать лет жизни в одночасье превратились в пепел. Предательство – вот как это называлось.
Подруга Кристина, видя, как я угасаю, словно догорающая свеча, таскала меня по концертам и выставкам, пытаясь раскрасить мои серые будни. Однажды даже на кулинарный мастер-класс затащила – решила, что мне не хватает остроты ощущений.
А потом, как гром среди ясного неба, – Новый год у Мишки и Светки, наших общих друзей. И вот она – «картина маслом»: я вхожу в прихожую и сталкиваюсь лицом к лицу со Степаном. И с ней. С Алиной.
В реальности Алина оказалась еще более ослепительной, чем на фотографиях и в моих ревнивых фантазиях. Легкая, воздушная, сотканная из света и улыбок – настоящая эльфийка.
Степан, увидев меня, на мгновение потерял дар речи, но быстро взял себя в руки.
– О, Даша! – воскликнул он с неестественной радостью, словно мы не пережили болезненный развод, а просто разошлись по разным комнатам.
– Здравствуй, Степа, – сухо ответила я, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица.
– А ты одна? – улыбнулся он, словно ждал этого вопроса.
Признаться, я не была готова к этой встрече. Только-только начала выбираться из ямы отчаяния, и мысль о новых отношениях казалась абсурдной.
– А я вот с Алиночкой, – продолжал Степан с гордостью. – Алин, ты помнишь Дашу? Ну, бывшая моя!
– Бывшая… – прошептала я про себя. – Семнадцать лет – и всего лишь «бывшая»? Как старый, заношенный свитер, который больше не греет.
– Ты отлично выглядишь, – великодушно бросил Степан. – Похудела, похорошела!
И это была правда. После развода я действительно сбросила несколько килограммов, и, по словам Кристины, стала выглядеть эффектнее, чем когда-либо. Вот только кому это было нужно?
— Тебе идет! — не унимался бывший муж, с хитрым прищуром оглядывая Алину. — Развод явно пошел на пользу, правда? А ведь я сколько раз намекал… Впрочем, неважно. Ты главное, не увлекайся! Слишком исхудавшие женщины после сорока выглядят не цветущими, а изможденными.
Алина зарделась от удовольствия и захихикала, словно школьница. В голове у меня промелькнула дерзкая мысль: окатить ее шампанским, как в голливудских фильмах. Но бокала в руке не оказалось, а идти за ним на кухню ради такой сомнительной забавы показалось глупостью.
Весь вечер Степан волочил Алину за собой, словно выигрыш с ярмарки, демонстрировал гостям, подставлял под свет софитов: любуйтесь, дескать, какую красавицу я заполучил! Я же, забившись в угол, с тоской ковыряла вилкой салат с оливками, проклиная и оливки, и эту нескончаемую демонстрацию.
— То ли у меня маниакальная зацикленность, то ли они нарочно мельтешат у меня перед глазами, — прошипела я, не в силах отвести взгляд от парочки.
Вдруг в поле зрения возникла Кристина.
— Дашка, не кисни! — прошептала подруга, подмигнув. — Он же, как мартовский кот, просто пыль в глаза пускает! Вот увидишь, через полгода сам приползет на коленях!
Апрель выдался колючим, злым, словно пропитанный ледяной ненавистью. Дождь, точно озлобленный путник, барабанил в окна, силясь прорваться сквозь стекло. Я, закутавшись в плед, наконец-то погрузилась в книгу – роскошь, недоступная все эти годы, пока я тонула в быту: готовила, стирала, гладила его сорочки, внимала его бесконечным историям о коллегах.
С чашкой ароматного чая с чабрецом в руках, я ощутила робкое, ускользающее счастье. И тут раздался звонок. На пороге стоял Степан. Промокший до нитки, с жалким, потерянным выражением лица, он держал букет роз, выглядевший нелепым пятном на фоне его вселенской скорби.
– Даша, – прохрипел он, пытаясь выдавить подобие улыбки, – я… вот… вернулся.
Я молчала, изучая его. Он переступил с ноги на ногу и продолжил:
– Знаешь, Алина… Она оказалась совсем не такой, как я думал. Я ошибся.
– Вот как? – усмехнулась я, иронично вскинув бровь.
– Она… эгоистична! Думает только о себе! – выпалил бывший муж. – А ты, Даша… Ты – родная. Ты – настоящая женщина! Я был… слеп. Признаю! Но я готов все исправить!
Он дрожащей рукой протянул мне розы и замер, с заискивающей улыбкой.
– Она тебя бросила? – спросила я тихо, вглядываясь в его глаза и отстраняясь от этого нелепого букета, словно от змеи.
Он замялся, букет поник в его руке, словно увядший от стыда. Переминаясь с ноги на ногу на мокром коврике, он после долгой паузы выдавил:
– Ну… там все как-то запутано. Она… требует финансовых вливаний, а я…
– Понимаю, – сочувственно кивнула я. – Да, красивые женщины — это дорогое удовольствие…
Степан уставился на меня глазами побитой собаки.
– Дашка! Послушай, ну правда, я все осознал, ты – моя настоящая, единственная! – выпалил он, словно сорвавшись с цепи. – Даш, давай начнем все сначала? Я даже… Я даже снова хочу предложить тебе руку и сердце. Вот, смотри!
Он судорожно шарил по карманам, извлек заветную коробочку и с грохотом опустился на одно колено прямо на этот злополучный, промокший коврик.
– Даша! – провозгласил он с натужной торжественностью. – Выходи за меня замуж!
Я смотрела на него и внезапно, помимо воли, разразилась хохотом. Степан нахмурился, словно его ударили, и медленно поднялся, будто сломанная марионетка. А я все смеялась, захлебываясь от истерического веселья, не в силах остановиться.
– Даша, – произнес бывший муж, с опаской косясь на меня, – ты… чего это вдруг?
– Степа, – выдохнула я, утирая выступившие от смеха слезы. – Степа, дорогой… Ты правда думал, что можешь просто уйти, растоптать мою душу, а потом вот так вернуться, как ни в чем не бывало? Ты всерьез полагал, что я буду счастлива от этого твоего внезапного возвращения?
– Ну…
– Ты, наверное, считал, что я тут сидела и ждала твоего милостивого возвращения? – продолжала я, захлебываясь от смеха.
– Но я же… извинился…
– Нет, Степа, ты не извинился. Ты просто объявил о своем триумфальном возвращении. И да, Степа, я совершенно не ждала твоего возвращения. И тебя обратно не приму. Никогда.
Его лицо вдруг исказилось, стало закрытым и злым, как будто я сорвала с него маску раскаяния.
– Ну-ну, – хмыкнул он, кривя губы в подобии усмешки, – гордая и независимая, значит? Валяй, считай себя кем угодно, царицей Тамарой, если вздумается. Но твои фантазии – это одно, а суровая правда жизни – совсем другое. А правда такова, Дашенька, что в твои сорок три года ты никому не нужна, кроме меня. Не пожалеешь ли ты, глупая, что выгнала меня за порог?
Я изучала его лицо, словно старую, потрепанную карту. Когда-то, давным-давно, он, несомненно, был мужчиной, на которого оборачивались. Но сейчас… жалкие пряди, тщетно пытающиеся скрыть предательскую лысину. Тяжелые, фиолетовые мешки под глазами, словно отпечатки бессонных ночей, полных злости. Дряблый, предательски обвисший подбородок и выпирающий живот – свидетельство лени и равнодушия к себе.
И эта непоколебимая, эта чудовищная, граничащая с безумием уверенность в собственной неотразимости. Ему, видите ли, казалось, что он – божественный дар, главный приз в лотерее жизни, счастливый билетик, который я, дура, выкинула в мусорное ведро.
– Не пожалею, – отрезала я, каждое слово – как гвоздь в крышку его гроба. – Пошел вон, Степан. И розы свои забери, они мне всю вазу провоняли.
Я захлопнула дверь, словно захлопывала книгу с неприятным концом. Прислушалась, как его шаги, сначала медленные и надменные, сменились на быстрые, почти злобные, удаляясь по лестнице. А затем я вернулась к остывающему чаю, к забытой книге, но буквы расплывались перед глазами. В голове назойливо пульсировала одна и та же мысль: неужели он и вправду верит в эту чушь про свою неотразимость? Неужели хоть на секунду допускает, что я могу пожалеть?