первая часть
Следующие три дня Ирина провела в странном оцепенении. Ходила на работу, отвечала на письма, улыбалась коллегам, и всё это время внутри неё разрасталась чёрная дыра сомнений. Она начала замечать то, чего раньше не видела: как Андрей иногда отвечает на сообщения, отвернувшись от неё; как уходит в другую комнату для телефонных разговоров; как смотрит в сторону, когда она задаёт прямые вопросы. Или она выдумывала? Или всё это было и раньше, просто она не обращала внимания?
На четвёртый день идея пришла сама — глупая, отчаянная, театральная. Ирина гнала её прочь, но мысль возвращалась снова и снова, пока не превратилась в решение. Она должна была знать правду. Не догадки, не подозрения — правду. И был только один способ её получить.
В магазине театрального реквизита она чувствовала себя преступницей. Продавщица, немолодая женщина с усталым лицом, смотрела равнодушно:
— Вам для спектакля?
— Да, для любительского театра.
Парик был коротким, редким, болезненно тусклым — именно таким, какими становятся волосы после химиотерапии. Ирина видела такие у пациентов, когда несколько раз приезжала к Андрею в больницу. Видела и запомнила бледные лица, запавшие глаза, эту особенную хрупкость, которая появляется у людей, борющихся со смертью.
Дома она примерила парик перед зеркалом. Отражение смотрело на неё чужими глазами — испуганными, потерянными. Грим помог усилить эффект: тени под глазами, бледные губы, землистый оттенок кожи. Ирина сама испугалась того, что увидела.
Она позвонила Андрею в пятницу вечером.
— Нам нужно поговорить. Можно я приеду?
Он сразу почувствовал неладное: голос Ирины дрожал, и это было не притворство. Она действительно боялась. Боялась того, что услышит. Боялась того, что увидит. Боялась правды, которая могла разрушить всё.
Андрей открыл дверь и замер. Несколько секунд он молча смотрел на неё, на парик, на измученное лицо, и в его глазах появилось выражение, которое Ирина не могла прочитать.
— Что? Что случилось? К чему этот маскарад?
— Можно войти?
Он отступил, пропуская её в квартиру. Ирина прошла в гостиную, села на диван, ноги не держали.
— Я должна тебе сказать, — начала она, и голос предательски сорвался. — Я больна. Серьёзно больна. Врачи говорят, что будет только хуже. Это не маскарад, а, так сказать, перспектива. Просто хочу, чтобы ты хорошо понимал, с какой женой тебе придётся жить.
Она не договорила. Андрей опустился рядом с ней, взял её руки в свои тёплые, сильные, надёжные.
— Когда ты узнала? Почему не сказала раньше? Какой диагноз? В какой больнице обследовалась?
Вопросы сыпались один за другим — профессиональные, точные, и в каждом из них была тревога. Настоящая тревога, непритворная.
— Я… я боялась. Боялась, что ты уйдёшь. Что не захочешь…
— Ирина, — он произнёс её имя так, как произносят молитву.
Потом обнял крепко, бережно, словно она была хрустальной.
— Мы справимся, родная. Слышишь? Мы справимся. Я с тобой. Что бы ни случилось, я с тобой.
Ирина закрыла глаза и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Настоящие, горячие, солёные. Она плакала от стыда за свой обман, от облегчения, от любви — всё смешалось в один горячий комок, застрявший в горле. Они просидели так долго, может, час, может, два. Андрей говорил о врачах, которых знает, о клиниках, о методах лечения; строил планы, рисовал перспективы, обещал быть рядом на каждом этапе. И ни разу не спросил о свадьбе, не сказал: «Может, отложим?» Не отвёл глаз, не отстранился.
Ирина уехала поздно ночью. Андрей хотел отвезти, но она отказалась: нужно было побыть одной, переварить произошедшее. В такси она сняла парик, стёрла косметику, делавшую лицо бледным, и собственное лицо в отражении тёмного окна показалось ей незнакомым.
Завтра она всё расскажет. Приедет к нему, признается в обмане, попросит прощения. Объяснит про Анну, про подозрения, про страх. Он поймёт. Он должен понять. На следующий день, в субботу, Ирина поехала к Андрею без звонка: хотела сделать сюрприз и извиниться, и объясниться, и начать всё сначала.
На чистом листе, без тайн и подозрений. У нее был ключ от его квартиры, Андрей дал его ещё год назад, сказал ты можешь приходить, когда захочешь.
Это твой дом. Она тихо открыла дверь, вошла в прихожую и замерла. На полу стояли туфли. Женские туфли на невысоком каблуке, черные, с серебряной пряжкой. Ирина узнала их сразу, она сама подарила эти туфли Марине на день рождения два года назад.
Из кухни доносились голоса. Ирина прижалась спиной к стене, стараясь не дышать. Сердце колотилось так громко, что казалось его стук разносится по всей квартире. Голоса из кухни звучали приглушенно, но слова были различимы.
- Она не должна узнать вот так, - говорила Марина.
- Это её убьет. Ты понимаешь?
- Я понимаю. Но сколько можно молчать?
Голос Андрея был усталым, надломленным.
- Это неправильно. Мы не имеем права решать за неё.
- Мама просила. Умоляла. Ты же видел, в каком она состоянии. Видел.
- Именно поэтому считаю, что нужно сказать правду. Пока ещё есть время.
Пауза. Звук наливаемой воды. Звон чашки о блюдце.
- Ты любишь её? — спросила Марина, и в её голосе прозвучало что-то странное, почти болезненное.
- Ты знаешь ответ. Тогда почему ты делаешь это? Почему согласился участвовать в этом обмане?
- Потому что ваша мать попросила. Потому что Ирина имеет право на счастье хотя бы до свадьбы. Потому что я трус, Марина. Обычный трус, который боится причинить боль человеку, которого любит.
Ирина стояла неподвижно, и мир вокруг неё рушился медленно, беззвучно, как карточный домик под порывом ветра.
Обман. Они говорили об обмане. Мама, Марина, Андрей, все они что-то скрывали от неё. Все они решали за неё. Все они. Она толкнула дверь кухни. Резко, с силой, так что та ударилась о стену. Марина и Андрей сидели за столом друг напротив друга. Между ними стояли две чашки с чаем и тарелка с печеньем, которую Ирина сама пекла на прошлой неделе.
Обычная картина, если не считать их лиц. Бледных, испуганных, виноватых.
- Ира.
Начала Марина, вставая.
- Сиди.
Голос Ирины прозвучал так, что сестра послушалась мгновенно.
- Я всё слышала. Не всё, но достаточно. Теперь объясните мне, что происходит. Медленно, понятно, без лжи.
Андрей поднялся, сделал шаг к ней
- Ирина, послушай.
- Нет. Сначала ты послушай меня.
Она достала из сумки скомканный парик, бросила его на стол.
- Вот это. Вчера. Я проверяла тебя. Думала, что ты мне изменяешь. Анна видела тебя в ресторане с женщиной, и я решила.
Её голос сорвался, но она заставила себя продолжить.
- Я решила узнать правду. Надела этот парик, сказала, что больна. Хотела посмотреть, как ты отреагируешь.
Андрей смотрел на парик в её руках, потом на неё, и в его глазах было столько боли, что Ирина почти пожалела о сказанном.
- Прости. Та женщина в ресторане — это я, — тихо сказала Марина.
- Мы встречались, чтобы обсудить. Ситуацию.
- Какую ситуацию?
Сестры смотрели друг на друга через стол две половинки одного целого, которые так и не научились соединяться.
- Мама больна, - произнесла Марина наконец.
- По-настоящему больна. Не как ты притворялась вчера. Онкология. Четвертая стадия.
Слова упали в тишину, как камни в воду. Ирина почувствовала, как ноги подкашиваются, и ухватилась за дверной косяк.
- Что? Когда? Почему мне не сказали?
- Диагноз поставили два месяца назад. Мама запретила говорить тебе. Сказала, не хочу портить дочери свадьбу. Хочу увидеть её счастливой хотя бы раз.
Ирина медленно опустилась на стул. Ноги больше не держали.
- Два месяца. Два месяца вы всё знали. И молчали.
- Мама взяла с нас слово.
Андрей присел рядом, попытался взять её руку, но Ирина отдернула ладонь.
- Она пришла ко мне в больницу, показала результаты анализов. Просила не говорить тебе до свадьбы. Сказала, что хочет успеть.
Он не договорил. Не смог.
- Успеть что?
Голос Ирины стал хриплым, незнакомым.
- Увидеть тебя в белом платье, — ответила Марина, и по её щекам текли слезы. Она только об этом и говорит. Каждый день. О платье, о цветах, о том, как будет плакать от счастья. Понимаешь, Ира? Это единственное, что держит её сейчас.
Ирина закрыла лицо руками. Она хотела кричать, плакать, бить кулаками в стену, но вместо этого сидела неподвижно, и только плечи мелко дрожали.
Мама. Её сильная, несгибаемая мама, которая никогда не жаловалась, никогда не просила о помощи. Которая вырастила двух дочерей одна, работая на износ. Которая ни разу не позволила себе слабость. Эта мама умирала. И хотела увидеть свадьбу дочери.
- Сколько ей осталось?
Спросила Ирина глухо, не поднимая головы.
Молчание было ответом.
- Сколько?
- Врачи говорят от трёх до шести месяцев - голос Андрея звучал профессионально ровно, но Ирина слышала, как он ломается, на последних словах.
- Может больше. Организм у неё крепкий. Но чуда не будет. Свадьба через три месяца. Мама хочет дожить до свадьбы.
Ирина подняла голову. Слёзы высохли, не успев пролиться, словно внутри всё выгорело разом.
- Почему ты?
Она посмотрела на Марину.
- Почему тебе сказала, а не мне?
Сестра отвела взгляд,
- Потому что я слабее. Потому что мама знала, ты справишься. А я? Я бы не смогла нести это в одиночку.
- Значит, ты несла вдвоём с моим женихом. За моей спиной.
- Ира, это нечестно.
- Нечестно?
Ирина горько усмехнулась.
- Нечестно это, когда твоя мать умирает, а ты узнаешь об этом последнее. Нечестно это, когда твой жених и твоя сестра встречаются тайком, и ты думаешь, что они любовники. Нечестно это, когда все вокруг решают, что тебе можно знать, а что нельзя. Вот что нечестно, Марина.
Она встала, оттолкнув руку Андрея, который снова попытался её коснуться.
- Мне нужно побыть одной. Не звоните. Не приезжайте. Я сама приду, когда буду готова.
- Ира, пожалуйста.
Начал Андрей.
- Я сказала, не сейчас.
Она вышла из квартиры, не оглядываясь. Спустилась по лестнице, лифт показался слишком тесным, слишком душным. На улице моросил мелкий дождь. И Ирина шла сквозь него, не замечая, как намокают волосы, как тушь течёт по щекам, как прохожие оборачиваются ей вслед.
Ноги сами принесли её к маминому дому. Старая пятиэтажка на окраине, облупившаяся краска на подъездной двери, запах кошек и борща в парадном. Здесь прошло её детство. Здесь она научилась ходить, говорить, читать. Здесь отец однажды вечером собрал чемодан и ушёл, не сказав ни слова.
Ирина поднялась на третий этаж и позвонила в дверь. Открыла маму в домашнем халате, с собранными в пучок волосами, с чашкой чая в руке. Такая обычная, такая знакомая, такая живая.
- Ирочка, что случилось? Почему ты мокрая?
Ирина, 28-летняя женщина, которая никогда не плакала, которая всегда справлялась, которая была сильной, упала матери на грудь и зарыдала, как маленькая девочка.
Галина не спрашивала ничего. Просто обняла дочь, прижала к себе и держала так, пока рыдания не стихли. Потом молча увела в комнату, усадила на диван, накинула на плечи старый вязанный плед, тот самый, под которым Ирина болела в детстве всеми своими ангинами и простудами.
- Сейчас чай сделаю. С медом. Как ты любишь.
- Мама.
- Тихо. Сначала согреешься.
Ирина смотрела, как мать уходит на кухню, как двигается медленнее, чем раньше, осторожнее, словно берегла силы для чего-то важного. Раньше она этого не замечала. Или не хотела замечать. Комната не изменилась за много лет. Те же выцветшие обои в мелкий цветочек, тот же сервант с хрустальными рюмками, которыми никогда не пользовались, те же фотографии на стене Ирина в первом классе, Марина с косичками.
Обе сестры на выпускном. Отца на снимках не было, мама вырезала его лицо из каждой фотографии, оставляя странные белые пятна рядом с улыбающимися детьми. Галина вернулась с двумя чашками. Села рядом, протянула дочери горячий напиток.
- Пей.
- Мама, я знаю.
Руки Галины дрогнули, но голос остался спокойным.
- Что именно ты знаешь, дочка.
- Всё. Про диагноз. Про то, что ты скрывала. Про то, что Марина и Андрей.
Ирина запнулась.
- Почему ты мне не сказала?
Галина долго молчала, глядя в чашку. Потом подняла глаза темные, усталые, но всё ещё живые, всё ещё полные того упрямого огня, который Ирина помнила с детства.
- Потому что ты бы отменила свадьбу. Бросила бы всё, переехала бы сюда, начала бы ухаживать за мной. Ты всегда такая была ответственная, правильная. Моя старшая дочь, моя опора.
- И что в этом плохого?
- Ничего. Просто я не хочу, чтобы ты жертвовала своим счастьем ради меня. Хватит с меня того, что я когда-то пожертвовала своим ради вас.
Ирина поставила чашку на стол, руки дрожали слишком сильно.
- О чём ты?
продолжение