Санкт-Петербург очень быстро стал городом, открытым для путешественников. Иностранцев здесь не просто принимали — их старались поразить. Масштабами, архитектурой, порядком, размахом. Но впечатления гостей были далеко не однозначными. Одни уезжали в восторге, другие — в полном недоумении. Что же именно видели в Петербурге путешественники XVIII–XIX веков?
Почти все иностранцы отмечали первое и главное: Петербург казался неожиданно западным. Широкие проспекты, прямые линии улиц, дворцы и соборы — всё выглядело так, будто город перенесли сюда из Европы.
Северная столица воспринималась как «витрина империи», созданная по воле Петра I. Шотландец Джон Кук, задержавшийся в городе ради лечения, писал о бурной жизни, роскоши и развлечениях. Он видел в Петербурге динамичный и современный город.
Оноре де Бальзак сравнивал его с Берлином и признавался, что Петербург кажется ему более масштабным и амбициозным. Правда, добавлял странную деталь: улицы выглядели пустынными, словно город ещё не до конца заселили.
Многие путешественники чувствовали в Петербурге некую искусственность. Он казался слишком продуманным, слишком аккуратным — словно начерченным по линейке.
В этом месте почти всегда возникало сравнение с Москвой. В путевых записках оно повторяется снова и снова: Петербург — лицо империи, Москва — её душа. Петербург — рациональный и холодный, Москва — живая и хаотичная.
Иностранцев сбивали с толку московские купола, которые они иногда принимали за минареты. В их описаниях Москва превращалась почти в восточный город, а Петербург — в европейский костюм, надетый Россией для выхода в свет.
Английский путешественник Арно Рид метко называл Петербург «парадным входом в Россию», а Москву — её сердцем и духовной опорой.
Особенно сильное впечатление Петербург производил на романтиков. Александр Дюма оказался здесь во время белых ночей и был очарован. Он писал о серебристом свете, опаловых оттенках и отсутствии теней. В его описаниях город становился почти нереальным — сияющим, призрачным, не знающим сна.
Но не все видели Петербург таким. Герберт Уэллс, приехавший уже в революционные годы, заметил совсем другое: заколоченные витрины, пустые улицы, пыль и ощущение упадка. Для него это был не блистающий фасад империи, а город, потерявший ориентиры.
Многие иностранцы воспринимали Петербург как город, созданный вопреки природе. Джакомо Казанова писал, что только гений мог решиться строить здесь столицу — на сырой, сопротивляющейся земле.
Петербург часто описывали как волевой проект, как вызов стихии. Не случайно его сравнивали с быстро выросшими портовыми мегаполисами — городами, созданными ради идеи и демонстрации прогресса.
Карл Берк, дипломат XVIII века, отмечал, что даже русская знать не сразу приняла новую столицу. Дома строили по приказу, но без энтузиазма. Многие особняки оставались недостроенными, а владельцы предпочитали жить в Москве.
Петербург должен был стать главным городом страны — но долго оставался для многих чужим.
Для иностранцев Петербург был одновременно восхитительным и странным. Он поражал масштабом и холодил своей искусственностью. Его любили, им восхищались, но редко чувствовали как «живой» город.
Возможно, именно поэтому он так часто становился объектом размышлений, сравнений и споров. Петербург с самого начала был не просто городом — а идеей, образом и вызовом.
Подписывайтесь на "Прогулки по Санкт-Петербургу" чтобы не пропустить продолжение.
Ставьте лайк, оставляйте комментарии - это очень важно для развития канала