Ледяной январской ночью 1942 года в осаждённом Ленинграде семнадцатилетняя Лена Мухина склонилась над своим дневником. Дрожащей рукой она выводит на промёрзших страницах: "...Сохрани мою печальную историю..." - будто умоляя потрёпанную тетрадь не дать её жизни кануть в небытие. Обессиленные голодом пальцы едва держат карандаш; каждый абзац может стать последним.
В холодной тишине блокадной квартиры Лена прощается с надеждой, но верит: её девичий голос не затеряется среди грохота войны, если дневник сохранит все её страдания и мечты.
Перед войной. Мирные мечты и первые тревоги
Елена появилась на свет 21 ноября 1924 года в Уфе. В начале 1930-х годов она переехала с матерью, Марией Николаевной Мухиной, в Ленинград. Когда мать тяжело заболела, заботу о девочке взяла на себя Елена Николаевна Бернацкая (в девичестве Мухина) – родная сестра Марии Николаевны.
Елена Мухина была обычной ленинградской школьницей. Весной 1941 года она окончила 8-й класс и, как многие подростки, переживала из-за экзаменов и тайком вздыхала по однокласснику Володе. В тетрадке, начатой за месяц до войны, Лена записывала повседневные радости и волнения.
Семья жила небогато, поэтому девушка даже решила летом пойти работать, чтобы помочь приемной матери с деньгами. В дневнике от 28 мая 1941 года она бодро отмечает: "Нет денег на дачу – ну и не надо. Давным давно не проводила лето в городе. Буду обязательно работать!" Увы, меньше чем через месяц началась война.
22 июня 1941 года грянула война. В Ленинграде сразу закипела тревожная подготовка к обороне. Лена почувствовала себя частью исторических событий: уже 23 июня во дворе её дома спешно строили бомбоубежище, горожане учились, как тушить зажигательные бомбы.
С одноклассниками она дежурила на крыше школы во время воздушных тревог, набиралась мужества под вой сирен. Лена рвалась помогать взрослым и вскоре участвовала в общегородских работах: разгружала баржи с кирпичом, рыла противотанковые траншеи на окраинах города.
"Скоро поступлю куда-нибудь работать. Надо помогать маме", — писала она в начале июля. Детство закончилось: Ленинграду грозила смертельная опасность, и вчерашние дети становились помощниками фронта.
Осенью враг всё ближе подступал к городу. 8 сентября 1941 года немецкие армии замкнули блокадное кольцо вокруг Ленинграда. Начались массированные бомбёжки и артобстрелы. В дневнике Лена с тревогой описала первые авианалёты: в городе вспыхнули пожары, горели продовольственные Бадаевские склады, земля буквально дрожала от взрывов.
Но вместе со страхом в ней рос и гнев. "Кровь за кровь! Смерть за смерть! ... они заплатят сполна за всё", — выплеснула на страницы юная ленинградка, узнав о зверствах захватчиков. Так простая школьница превращалась в стойкого бойца — хотя бы на бумаге она мечтала воздать врагу за все его злодеяния.
Голодная зима: борьба за жизнь
Война лишила Лену главного – чувства сытости и безопасности. Уже осенью начались перебои с продовольствием, а к зиме 1941/42 голод стал невыносимым. По карточке ленинградца Мухины получали всего 125 граммов хлеба в день на человека – крошечный паёк иждивенца.
Полутёмные булочные открывались утром, и Лена съедала почти весь свой дневной хлеб ещё по дороге в школу. На уроках дети еле сидели от истощения, чернила замерзали в непротопленных классах. Помимо кусочка хлеба, школьникам иногда давали ложку жидкого студня или кружку соевого "молока" – жалкие граммы питательной смеси.
Но этих подачек было мизерно мало, и мысли всех крутились лишь вокруг еды. "Боже, как я измельчала, — горько замечает Лена, перечитывая дневник. — Думаю и пишу только о еде, а ведь существует, кроме еды, еще масса разных вещей…"
Каждый день требовал от семьи Мухиных находчивости, чтобы не умереть с голоду. Когда кончились все запасы, в ход пошли самые отчаянные меры. В один из декабрьских дней Лена записала страшную новость: дома решено сварить суп из кота.
Любимый котик стал последней "заначкой" мяса для обезумевших от голода людей. "Спасибо нашему котоше — он кормил нас 10 дней", — с жуткой благодарностью пишет Лена о том, что целую декаду семья выживала, питаясь только кошатиной. Трупы домашних животных в те месяцы можно было увидеть в каждом дворе – ленинградцы ели собак, кошек, голубей, варили кожаные ремни и столярный клей. Любая калория была на вес золота.
Однажды соседка по коммуналке, тётя Саша, поделилась с Мухиными своим "рецептом спасения". Она подсказала, что столярный клей высшего сорта можно превратить в холодец – ведь клей варят из костей и копыт животных.
Мама Лены, работавшая в театре художником, сумела раздобыть несколько плиток такого клея. Они с Леной поставили воду, распустили целую плитку в кастрюле и вынесли на мороз за окно, получив утром дрожащий желтоватый студень.
"Обеим нам он очень понравился… Добавили уксуса – получилось замечательно. Вкус мясного студня, так и кажется, что вот-вот попадётся кусочек мяса!" — удивительно радостно описывает Лена свой "праздничный" обед.
Клей действительно спас им жизнь: мама принесла с работы ещё 4 килограмма плиток – а одна плитка давала целых три тарелки густого желе. Так, питаясь столярным клеем и крохами хлеба, они дотянули до нового, 1942 года.
Холод, голод и смерть сделали Лену старше её лет. Ещё до войны она мечтала стать отличницей, но зимой 1941-го едва волочила ноги до школы.
"Я – тряпка, – с горькой иронией пишет девушка. – Кутаюсь в сто одежек и ничего не делаю, зря ем хлеб и только ною – холодно". Лена корила себя за слабость, но её можно понять.
В ноябре ей исполнилось 17 лет — свой день рождения она провела в постели с высокой температурой, получив "подарок" от тёти Азы (Акалии) Крумс-Штраус: 125 граммов хлеба и несколько карамелек. Хлеб она сразу съела, конфеты решила рассасывать по одной в день, чтобы растянуть удовольствие.
В тот день Лена загадала: "21-го ноября 1942 года (если я буду ещё жива) отрежу огромный ломоть чёрного хлеба, намажу толстым слоем масла и вспомню, каким был этот день год тому назад". Увы, многие её друзья до следующего ноября не дожили.
Зимой 1942-го в Ленинграде каждый думал о еде непрерывно. Лена не была исключением: в дневнике она подробно фантазировала, какие пиршества устроит после войны. Вот она мечтает купить сразу килограмм чёрного хлеба и пряников, залить их стаканом пахучего масла и есть ложкой до отвала; напечь с мамой противень пышных пирожков с мясом и капустой; пожарить целую гору румяной картошки с луком... "Боже мой, мы так будем кушать, что самим станет страшно", — заканчивает этот сладкий сон о мирной жизни исстрадавшаяся девочка.
В голодном бреду Лена с жадностью перечисляет пельмени, вареники, блины с вареньем, белый хлеб с толстым куском колбасы – десятки желанных блюд, о которых пока можно только грезить.
Потери и отчаяние
Худшим в блокаду было даже не голод, а то, как он ожесточал людей. Семья Лены состояла из приёмной мамы (тёти Лены Бернацкой) и пожилой родственницы, 76-летней "тёти Азы". В декабре 1941 года обе они были совсем слабы. Лене самой порой не хватало сил подняться, но она замечала, что её сердце черствеет.
В дневнике от 28 декабря проскочили ужасные слова: девушка призналась, что ей почти всё равно, выживет ли старая Ака. Старушка превратилась в "лишний рот", отнимающий у них с мамой драгоценный хлеб. "Если уж умирать Аке, то пусть после 1-го, тогда её карточка достанется нам", — хладнокровно рассуждает измученная голодом Лена. Она тут же одёргивает себя, не веря, что могла написать такое... но блокада делала людей бессердечными.
Вскоре её мрачное пророчество сбылось. 2 января 1942 года тётя Ака умерла — прямо в день своего рождения. Лена отметила это почти без эмоций: "Теперь мы с мамой одни. Ака умерла... Она умерла в день, когда ей исполнилось 76 лет".
Возможно, в глубине души девушка испытала облегчение: еды на двоих стало хватать чуть больше. К тому же 1 января власти наконец увеличили хлебный паёк: иждивенцам стали выдавать по 200 граммов хлеба в день вместо 125. Лена ликовала: "Какое счастье! Теперь и мама, и Ака выживут!"
Но радость длилась недолго. За последние месяцы мама Лены настолько ослабела, что еле передвигала ногами. В январе 1942-го она неожиданно стала проявлять беспокойную активность: будто почувствовав близкую смерть, торопилась приготовить побольше дров, навести порядок.
Однажды Лена даже забеспокоилась: мать металась по комнате как пьяная, а потом резко выбилась из сил. Накануне Рождества они с мамой провели редкий уютный вечер: отведав увеличенную норму хлеба и немного похлебки, вдвоём сели у тёплой печки и мечтали о будущих ужинах.
Прижавшись друг к другу, они перешёптывались, как нажарят в послевоенные времена целую сковородку свиных шкварок, будут макать в горячее сало хлеб, как наготовят горы жареного лука, напекут блинов из ячменной и овсяной муки... В тот момент они были почти счастливы.
7 февраля умирающая женщина собрала последние силы ради дочери. Лена описала в дневнике их прощание: мама лежала с головой под одеялом, строгая и молчаливая, а дочь бросилась к ней на грудь со слезами. Но мать оттолкнула её. "Дура, что ревёшь? Думаешь, я умираю?" - неожиданно резко одёрнула она Лену. Она велела дочери помочь снять одеяло и опустить её обессилевшие ноги на пол - они выглядели как спичечки, одни кости, обтянутые кожей.
На мгновение вернулась прежняя строгая, несгибаемая "мама Лена".
Перед самой смертью ледяная маска её лица всё же дрогнула. Вечером 7 февраля Лена тихо попросила: "Мамуся, поцелуй меня. Мы так давно не целовались…". Мать смягчилась, прижала к себе дочь, и они обе разрыдались, уже понимая, что это прощание.
8 февраля 1942 года Лена осталась совсем одна. "Вчера утром умерла мама. Я осталась одна", — вывела она в дневнике дрожащим почерком. Казалось, мир рушится окончательно. "Господи! Когда же этому будет конец?!" — с болью и гневом восклицает сирота. В холодной квартире рядом с телом матери семнадцатилетняя девушка чувствовала себя потерянным ребёнком. Ни родных, ни сил, ни цели — только пустота вокруг.
К счастью, рядом нашлись люди, не давшие Лене погибнуть. Её школьная подруга Галя, тоже осиротевшая, позвала Лену к себе. Галина семья жила чуть получше: отец девушки был ещё жив и работал, получая по тем временам "большой" паёк — 500 граммов хлеба в день.
В середине февраля Лена перебралась в квартиру Галиного отца. Там она впервые за долгое время спала не в ледяной пустыне, а в тёплом углу, под боком у подруги. "Я не одна. У меня нашлись друзья. Какое счастье", — благодарно отмечала Мухина после первых дней в гостях. Галя и её отец делились с Леной крохами еды, поддерживали чем могли.
Однако ленинградская трагедия настигла и этих людей. Спустя пару недель умерла бабушка Гали, затем слёг её отец.
18 марта Лена проснулась от горького плача подруги: "Папа, папочка, ведь ты спишь, правда? Ты же проснёшься…" — Галя рыдала над окоченевшим телом своего последнего родного. Лена кинулась обнимать и успокаивать её, хотя у самой на глазах стояли слёзы. Теперь они с Галей остались вдвоём, две худенькие тени, пережившие всех своих близких.
Весна 1942 года в умирающем городе шла своим чередом. В апреле Лена вдруг поймала себя на том, что ненавидит Ленинград. "Не могу больше видеть этот проклятый Ленинград… город, где мне пришлось пережить столько горя, где я потеряла всё, что имела. Нет, этот город, его имя я буду всю жизнь вспоминать с содроганием", — написала она ожесточённо. Её можно понять: вокруг были лишь могилы и руины.
Но природа брала своё – пригрело солнце, закапали долгожданные капели. На пустынных улицах появились первые проталины асфальта из-под снега; к апрелю заработали даже несколько трамваев. Лена заметила зелёные почки на деревьях и пролетающих воробьёв. Она посадила в горшок горстку сухого гороха, и тот дал нежные побеги. Казалось, сама жизнь шептала: держись, всё изменится.
Последние страницы: надежда и прощание
Когда ледяной ад блокадной зимы остался позади, у Лены появилась слабая надежда на спасение. В апреле 1942-го пошли слухи об эвакуации по Ладоге. Девушка цеплялась за них, хотя была уже так слаба, что ей стало всё равно, выживет она или нет.
"Мозг мой уже ни на что не реагирует, я живу как в полусне", — признавалась она в конце мая. Тем не менее каждый день Лена старательно приходила в эвакуационную комиссию, чтобы не пропустить свой шанс уехать из города.
25 мая 1942 года Лена сделала последнюю запись в дневнике. Она писала её еле движущейся рукой, часто отвлекаясь, забывая слова. Девушка рассказала дневнику, что вот-вот должна отправиться из Ленинграда, но не чувствует радости – сил не осталось даже на эмоции. Лена подводила итог своему страшному году – и вдруг обратилась к тетради как к живому другу.
Эта запись звучала почти как завещание: "Милый мой бесценный друг, дневник… Тебе я поведаю все мои горести, заботы, печали. А от тебя прошу лишь одного: сохрани мою печальную историю на своих страницах, а потом, когда это будет нужно, расскажи обо всём моим родственникам".
Так Мухина прощалась не только с дневником — она прощалась со своей прежней жизнью, детством, подругами, погибшим городом. Наивная девочка, мечтавшая о любви и успехах, за один год превратилась в исхудавшее, поседевшее от горя существо.
В эти майские дни Лена не знала, дождётся ли она утра. Она даже записала адрес, куда отправить её тетрадь, если сама погибнет. Ей хотелось лишь одного — чтобы хотя бы кто-то узнал и запомнил историю ленинградской школьницы, прошедшей через ад блокады.
В начале июня 1942 года Лена Мухина в тяжёлом, полубессознательном состоянии была эвакуирована из Ленинграда. Вместе с сотнями измождённых людей её вывезли по Дороге жизни через Ладожское озеро.
Состав с эвакуированными направлялся в Кировскую область, но по невыясненным причинам Лена оказалась в городе Горьком (ныне Нижний Новгород), где её определили в фабрично-заводское училище на специальность мукомола — ироничный выбор для девушки, пережившей мучительный голод. Постепенно, на мирном хлебном пайке, здоровье стало возвращаться к Лене.
После Победы она сумела воплотить давнюю мечту об учёбе: осенью 1945 года вернулась в Ленинград и поступила в художественно-промышленное училище. Получив диплом мастера мозаики, Елена Мухина ещё долгие годы работала художницей на предприятиях Москвы.
Она никогда не стала писательницей или знаменитостью — просто жила, стараясь забыть страшное прошлое. Елена Владимировна Мухина скончалась 5 августа 1991 года в возрасте 66 лет, так и не увидев издания своего юношеского дневника.
Судьба дневника
Дневник Лены Мухиной уцелел чудом. Покидая город, она не взяла тетрадь с собой, оставив её в Ленинграде. Возможно, на тот момент Лена не верила, что доживёт до конца эвакуации, и не хотела рисковать единственным носителем своей истории.
Её записи пролежали в забвении двадцать лет, пока в 1962 году блокадный дневник случайно не обнаружили и не передали на хранение в Ленинградский партийный архив (ныне Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга). Долгое время тетрадь пылилась в фондах, и сотрудники архива даже не знали, как сложилась судьба автора этих исписанных от руки страниц.
Только в начале 2010 года историки всерьёз заинтересовались находкой. Выяснилось, что автор дневника — Елена Владимировна Мухина — всё-таки пережила войну. По именам и адресам, упомянутым в дневнике, исследователи разыскали её родственников в Москве.
Восстановить подробности её биографии помогли племянница Татьяна Сергеевна Мусина и её супруг Рашид Маратович.
В 2011 году, спустя 70 лет после первых записей Лены, её дневник наконец был издан под символичным названием "...Сохрани мою печальную историю...". Девочка просила свой дневник рассказать её близким обо всём, что она пережила, — и он выполнил это обещание.
Блокадный дневник Лены Мухиной стал бесценным свидетельством эпохи. Не всем детям блокады было суждено выжить, и лишь немногие оставили после себя такие подробные воспоминания. Но страницы Лениных тетрадей сохранили не только хронику страшных событий, но и образ юной души, которая даже в самых бесчеловечных условиях старалась оставаться человеком.
История Лены — трагическая, честная, горькая, но и светлая одновременно. Через десятилетия её юный голос всё так же звучит со страниц дневника, свидетельствуя о несгибаемой воле к жизни и силе памяти.
Дорогие читатели. Благодарю за внимание. Желаю добра, мирного неба над головой, семейного счастья. С уважением к вам.