Батый стоял над телами и молчал. Вокруг — горы трупов, его воины зализывали раны, кони хрипели от усталости. А он смотрел на русских мертвецов и не мог отдать приказ.
Сжечь? Бросить волкам? Как поступали всегда?
Нет. Этих — похоронить.
Зима 1237 года. Евпатий Коловрат, военачальник рязанского князя, находился в Чернигове с дипломатической миссией. Переговоры о союзе, обычная рутина. Дома жена ждала, дети подрастали, служба шла своим чередом.
А в это время с востока двигалась лавина.
Монгольская армия Батыя — машина, отточенная десятилетиями завоеваний. Сто пятьдесят тысяч всадников. Они прошли пол-Азии, стирая города с лицом земли так методично, словно косили траву. Киев, Владимир, Суздаль — все падало.
Рязань стояла первой на пути.
Пять дней город держался. Деревянные стены против осадных машин, горстка дружинников против орды. Монголы не штурмовали сразу — зачем терять людей? Они окружили, подожгли, разбили стены камнеметами.
На шестой день ворота рухнули.
То, что увидел Евпатий, вернувшись, не поддавалось описанию. Город перестал существовать. Не руины — пепел. Церкви горели, улицы были завалены телами. Жителей резали методично: мужчин, женщин, детей. Кого-то топили в реке, кого-то жгли заживо в домах.
Князя и его семью нашли в соборе. Их убили последними.
Евпатий стоял посреди того, что еще вчера было его домом. И что-то сломалось внутри. Не просто горе — превращение. Из воеводы он стал местью в человеческом обличье.
Вокруг него собрались те, кто уцелел. Кто был в полях, в соседних селах, кто успел спрятаться. Тысяча семьсот человек. Не армия — отряд мстителей.
— Догоним, — сказал он просто.
Они знали: это самоубийство. Полторы тысячи против ста пятидесяти тысяч? Но никто не ушел. У каждого в пепле остались жены, дети, родители.
След монгольской орды вел на Суздаль. Батый двигался не спеша — зачем торопиться? Сопротивления не было. Города сдавались или горели. Арьергард тянулся на несколько километров: обозы с добычей, пленные, раненые.
Евпатий ударил в самое мягкое место.
Они налетели на рассвете, из леса, как волчья стая. Без кличей, без предупреждения. Просто врезались в строй и начали резать. Мечи, топоры, копья — всё в дело. Один против пяти, против десяти. Без страха, без мысли о спасении.
Только ярость.
Монголы опешили. За месяцы похода они привыкли к покорности. Города просили пощады, князья искали переговоров. А тут — безумцы, которые сами лезут в пасть смерти.
Евпатий рубил так яростно, что меч затупился о кости и доспехи. Он выхватил саблю у убитого татарина, продолжал. Вокруг него падали монголы, свои гибли, но никто не отступал.
Батый был в авангарде, в двадцати километрах впереди. Гонец прискакал взмыленный: «Русские! Нападение! Режут всех!»
Хан не поверил сначала. Какие русские? Те, кто на коленях просил пощады вчера?
Когда донесения посыпались одно за другим, он развернул войско. И увидел картину, которой не ожидал: горстка русских держит оборону против тысяч. Дерутся насмерть. Буквально.
— Взять живым, — приказал Батый. — Того, кто командует.
Он отправил своего лучшего воина — Хостоврула. Родственника, непобедимого батыра, которого боялись даже свои. Посадил на лучшего коня, дал отборный отряд.
Хостоврул нашёл Евпатия в гуще боя. Они сошлись один на один. Секунды — и монгольский богатырь рухнул. Евпатий расколол его надвое, от плеча до седла, одним ударом.
Батый ахнул. Такого не было никогда.
Он послал гонца с вопросом: «Чего вы хотите? Земель? Золота? Назовите цену.»
Ответ был короче некуда: «Мы хотим только умереть».
Тогда монголы перестроились. Никакого ближнего боя больше. Окружили русских кольцом, на расстоянии. Подтянули камнеметы — те самые осадные машины, что разбивали крепостные стены.
И обрушили на полторы тысячи человек град камней.
Валуны весом в центнер летели по навесной траектории. Дробили щиты, ломали кости, превращали людей в месиво. Это была не битва — казнь на расстоянии.
Русские стояли до последнего.
Когда всё стихло, Батый приказал подсчитать потери. Четыре тысячи монголов. На полторы тысячи русских — четыре тысячи профессиональных воинов Орды.
Хан лично приехал посмотреть на мертвых. Нашел тело Евпатия — изрубленное, в кольчуге, прошитой сотней ударов. Лицо спокойное.
— Если бы этот воин служил мне, — сказал Батый вслух, — я бы держал его у сердца.
И приказал отдать тела оставшимся в живых рязанцам. Всех пленных отпустить. Похоронить с почестями.
Монголы не хоронили врагов. Никогда. Это был прецедент.
Три века история передавалась устно — от деда к внуку, от воина к воину. В XVI веке монахи-летописцы записали её. И сразу посыпались вопросы: а было ли это на самом деле? В более ранних хрониках эпизода нет.
Может, легенда? Фольклор?
Но летописцы той эпохи считали ложь смертным грехом. Они фиксировали то, что слышали от очевидцев, от их детей. Да, за триста лет история обросла деталями. Цифры могли измениться. Но суть?
Суть осталась.
Батый действительно стоял над телами и отдал приказ, которого от него никто не ждал. Потому что даже завоеватель может признать: есть вещи сильнее страха. Есть ярость, перед которой отступает здравый смысл. Есть любовь к родине, которую не купить и не сломать.
Старая Рязань так и не была восстановлена. Город построили на новом месте. А на пепелище остались только курганы — братские могилы тех, кто не склонил голову. И тех, кто вернулся отомстить.
Евпатий Коловрат знал, что погибнет. Знал с первого шага. Но у него был выбор: жить со стыдом или умереть с честью. Он выбрал второе.
И даже враг не смог этого не уважить.