5 ноября 1796 года императрица упала в своих покоях. Придворные не могли поднять её — пришлось снимать матрас с кровати. Женщина, которую вся Европа считала величественной великаншей, весила столько, что четверо мужчин еле справились.
А ведь иностранные послы клялись: она высока, стройна, держится как богиня.
Как ей это удавалось?
София-Августа Фредерика Ангальт-Цербстская приехала в Россию пятнадцатилетней девочкой. Невысокая, худенькая, с острыми скулами и крупным носом. В Германии таких называли «крепко сложенными» — вежливый способ сказать «не красавица».
Она смотрела на себя в зеркало и понимала: при дворе Елизаветы, где каждая фрейлина — писаная красавица, ей не выжить на внешности.
Зато можно выжить на уме.
Первое, чему она научилась в России — держать спину. Не просто прямо. Идеально прямо. Голову — чуть выше, чем кажется естественным. Подбородок — параллельно полу. Каждый шаг — как будто ты на два вершка выше, чем на самом деле.
Французский посол писал в Париж: «Императрица высока ростом, стройна и изящна». Художник Виже-Лебрен приехал из Франции писать её портрет — и удивился, обнаружив женщину ниже себя. «Её осанка создавала иллюзию высоты», — записал он потом.
Это была не осанка. Это была ежедневная война с собственным телом.
Екатерина знала: власть — это не корона. Власть — это то, как ты входишь в комнату. Как смотришь на людей сверху вниз, даже если они выше. Как заставляешь забыть, что ты всего лишь немецкая принцесса, которую привезли для продолжения рода.
На парадах она действительно возвышалась над толпой. Придворные шептались: «Государыня сегодня особенно величественна». Никто не замечал маленький каблук на туфлях. Никто не видел, как она устаёт держать эту проклятую спину.
А глаза? О её глазах спорили все.
Одни клялись — карие. Другие божились — серо-голубые. Французский историк Рулер назвал их «ярко-карими с оттенком голубого». Загадка, которая притягивала взгляды.
На самом деле Екатерина просто умела смотреть. Пристально, не мигая, прямо в душу. В зависимости от света и настроения глаза правда меняли оттенок. Но главное — они не отводились первыми. Никогда.
Это называется доминированием. Но при дворе думали, что это магия.
С возрастом тело начало мстить.
К тридцати она округлилась. К сорока — располнела. К пятидесяти — стала, по меркам того времени, грузной. В России климат и еда делали своё дело быстро — даже изящные европейцы через пять лет превращались в «русских матрон».
Екатерина ненавидела своё отражение. Но ещё больше ненавидела бы жалость в глазах подданных.
Поэтому она придумала гениальное решение — платья. Огромные рукава, объёмные складки, высокая талия под грудью. Всё, что скрывает бока, живот, полные руки. Шарль де Линь, французский аристократ, однажды заметил: «У государыни нет талии, но какие великолепные плечи!»
Он думал, что делает комплимент. На самом деле просто не понял замысла.
Широкий лоб — вот что все отмечали. «Признак гениальности», говорил Виже-Лебрен. «Величественный лоб, смягчённый тёплой улыбкой», писал де Линь. В XVIII веке высокий лоб считался знаком ума и благородства.
Екатерина никогда не носила причёски с чёлкой. Лоб — напоказ. Пусть видят, пусть судят, пусть приписывают интеллект.
А по ночам она обматывала голову шёлковыми платками — от мигреней, которые мучили с юности. К утру простыни искрили от статического электричества. При дворе шептались: «От государыни летят искры — она колдунья».
Пусть шепчут. Страх полезнее любви.
Здоровье сыпалось незаметно для окружающих. К пятидесяти — очки для чтения, которые она тщательно прятала от посторонних. К шестидесяти — глухота: тихие разговоры звучали как крик, шёпот — как обычная речь. Она требовала тишины и все думали, что это царский каприз.
На самом деле она просто больше не могла терпеть шум.
Художник Евграф Чемесов написал её портрет — жёсткий, с резкими чертами, двойным подбородком, крупным носом. Критики возмущались: «Это не императрица, это буржуазная баба!» Ждали, что Екатерина разгневается.
Она сделала Чемесова своим секретарём.
Потому что он написал правду. А правду при её дворе знали единицы. Остальные видели величие, силу, ум — всё, что она хотела показать. Чемесов увидел усталую женщину, которая тридцать лет играет роль божества.
И это было единственное честное изображение за всю её жизнь.
В 1795 году принцесса Саксен-Кобургская приехала в Петербург. Она слышала слухи: императрица при смерти, больна, одной ногой в могиле. Увидев Екатерину, принцесса сначала испугалась — «похожа на ведьму».
Но потом присмотрелась.
Цвет лица — как у молодой женщины. Кожа — здоровая, розовая. Движения — уверенные. Глаза — ясные. «Воплощение жизненной силы», записала принцесса. Всем слухам вопреки.
Екатерина умела казаться здоровой, даже когда умирала. Это был её последний фокус.
5 ноября 1796 года фокус сорвался. Она рухнула в туалетной комнате. Четверо придворных не могли поднять её с пола — слишком тяжела. Сняли матрас, положили на него, втащили в спальню.
Через день она умерла, так и не придя в сознание.
Вся Европа оплакивала великую императрицу — высокую, стройную, величественную.
Ту, которой никогда не существовало. Потому что Екатерина Великая была не высокой — она была гениальной актрисой. Не стройной — а мастером иллюзий. Не здоровой — а несгибаемой.
Тридцать четыре года она правила Россией. Тридцать четыре года держала спину прямо, даже когда болела. Скрывала вес, мигрени, глухоту, слабость. Заставляла видеть то, чего не было.
И умерла, так и не сломавшись на глазах у подданных.
Величие — это не рост, не красота, не здоровье. Величие — это способность каждый день надевать маску силы, когда хочется упасть. И носить её до последнего вздоха.
Екатерина справилась.