Добрый день.
Москва. Глухая ночь где-то в середине 1970-х. Витрины «Гастронома» давно погашены, по пустынным улицам изредка проносятся Волги начальства да такси. А в одном из неприметных кирпичных зданий районного ОВД кипит своя, особая жизнь. Сюда, под конвоем милиционеров, с залихватским смехом или, наоборот, тихо всхлипывая, приводят тех, кого система называла коротко и ясно — нарушительницы. Здесь, за решётчатой дверью с табличкой «Вытрезвитель», для них начиналась совсем другая ночь. Не та, о которой они мечтали за рюмкой, а та, последствия которой аукались потом годами.
В массовом сознании вытрезвитель — это сугубо мужская история. Нары, храп, утренняя похмельная тоска. Но в тени этой системы существовал свой, особый конвейер, отлаженный специально для женщин. Конвейер, где медицинская помощь была лишь формальностью, а главными инструментами были холодный душ, унижение и беспощадный штамп в биографии.
Истоки этой системы, как ни странно, были гуманными. Ещё в 1902 году тульский врач Фёдор Архангельский, устав от вида валяющихся в канавах горожан, открыл первый в стране «Приют для опьяневших». Это было почти благотворительное заведение: пьяниц привозили кучера, отогревали, кормили бесплатной похлёбкой и даже давали послушать граммофон или почитать книжку из местной библиотечки. Было там и 8 отдельных коек для женщин. Цель была одна — спасти жизнь и здоровье. Но та, советская система, что пришла на смену царской, быстро нашла этим благим начинаниям иное применение. Гуманизм сменился контролем, забота — карательной функцией.
После революции приюты закрыли, а вопрос пьяного хулиганства переподчинили. Сначала вытрезвители, появившиеся в Ленинграде в 1931-м, были под крылом здравоохранения. Но ненадолго. Уже очень скоро они перешли в ведомство НКВД, а затем — МВД. Медики уступили место милиционерам. Фельдшер в штате остался, но его роль свелась к формальному осмотру. Главными теперь были не диагнозы, а протоколы.
Попасть в эту мясорубку могла практически любая. Формально — только та, кого застали на улице в состоянии среднего или тяжёлого опьянения, да ещё и с нарушением общественного порядка. Но в реальности всё зависело от плана, настроения патруля и банального везения. Случалось, что под горячую руку, точнее, под нехватку палочек в отчёте, попадали и просто подвыпившие женщины, тихо бредущие с дня рождения подруги. Беременных, инвалидов и дипломаток, конечно, старались не трогать. Всех остальных ждал стандартный, отлаженный годами ритуал.
Вот как это выглядело изнутри. После доставки в отделение фельдшер бегло, сквозь запах перегара и духов, осматривал новую клиентку. Не для лечения — для фиксации. Чтобы потом, в случае чего, снять с себя ответственность. Дальше вступал в действие дежурный милиционер. Фотографирование в неприглядном виде, изъятие документов, часов, денег и украшений. Всё это описывалось, составлялся протокол. Для женщины, часто уже приходящей в себя от холода и страха, это была первая ступень бесправия.
А потом начиналось самое унизительное. Санитарная обработка. Женщину раздевали и отправляли под ледяной душ. Цель, как говорилось в инструкциях, — привести в чувство. На практике — сломить, показать, кто здесь хозяин. После этого, в мокром нижнем белье, её укладывали на голые деревянные нары или железную койку, набрасывая сверху грубое одеяло. В мужских вытрезвителях часто обходились без этого ритуала. К женщинам подход был особый. Объясняли это тем, что пьяные дамы, мол, буйнее и истеричнее мужчин. Возможно, иногда так и было. Но чаще эта жестокость была просто проявлением глубоко укоренённого в системе ханжества: пьяный мужчина — это почти бытовуха, а пьяная женщина — уже падение, моральный изъян, который нужно выжечь стыдом. Самых отчаянных, тех, кто пытался сопротивляться, кричал или плакал, могли привязать к койке ремнями. «Чтобы не навредила себе».
Утром, сквозь тяжесть в голове и стыд, начиналось освобождение. Снова осмотр фельдшера, теперь уже для справки о трезвости. Затем — квитанция. Оплатить нужно было не только штраф, но и само пребывание в этом заведении, как за ночь в самом дурном отеле. И только после этого возвращались документы и личные вещи. Казалось бы, свободна. Но на самом деле самое страшное было впереди.
Информация о происшествии в течение суток уходила телеграммой по двум адресам: на место работы и в партийную организацию, если женщина была членом КПСС. И вот тут система раскрывала свою истинную, карательную суть. Для студентки это могло означать публичный разбор на комсомольском собрании и отчисление. Для рабочей — лишение премии, путёвки в санаторий, смещение в очереди на жильё. Для партийной работницы — выговор с занесением или даже исключение из рядов, что перечёркивало всю карьеру. Одна ночь могла стоить многого. Личного будущего.
Конечно, были и лазейки. Всегда можно было договориться, используя связи или деньги, чтобы протокол не ушёл по назначению. Но это была игра в рулетку, доступная далеко не всем. Для большинства же вытрезвитель становился клеймом, чёрной меткой в биографии, о которой пытались забыть, но которая могла всплыть в самый неподходящий момент.
Эта система была не просто способом протрезвить. Это был мощный инструмент социального контроля, особенно в отношении женщин. Он напоминал, что за рамками дозволенного — не только милицейский протокол, но и всеобщее осуждение, карьерный крах и вечный ярлык. Лекарством от опьянения здесь служил холодный, беспощадный стыд. И он, пожалуй, был горче самого тяжёлого похмелья.
Подписывайтесь на канал Особое дело.