Она подняла указательный палец.
— Первый: твоя зарплатная карта отныне лежит дома, вся до копейки, все доходы в общий котёл на общие нужды. А если тебе, дорогой супруг, не терпится осчастливить Клавдию Петровну сверх установленного прожиточного минимума для одинокой пенсионерки — ради Бога. Бери подработки, ночные смены, разгружай вагоны. Честным трудом заработал сто рублей — все сто своей маме и тащи, мы не против.
Пауза. Поднялся второй палец.
— Второй вариант: мы с детьми завтра же уезжаем к моей маме. Она нас, по крайности, накормит картошкой своей, соленьями, бесплатно. А ты, Миш, живи тут один. И после выплаты алиментов – трети зарплаты, можешь весь остаток маме на ананасы относить. Хоть каждый день.
В комнате стало тихо. Было слышно, как Тишка, кот, вылизывает пустую миску. Дети замерли, чувствуя, что решается их судьба.
Миша поднял голову. Лицо у него было жалкое, растерянное.
— Да как же так… — прошептал он. — Это же шантаж, Маша.
— Нет, Миша, — холодно ответила Маша. — Это экономика и справедливость. Выбирай.
Капитуляция была безоговорочной. Миша, понурившись, вытащил из бумажника потрёпанную пластиковую карточку и положил её на стол, на ту самую тетрадку в клеточку, будто сдавал оружие.
— Ладно, — сказал он глухо. — Бери, только ты уж маму-то совсем не обижай.
— Я её и не думаю обижать, — сказала Маша, беря карту. — Живите, как хотите, на свои. Теперь у тебя, Миша, будет прекрасный стимул больше зарабатывать, для мамы.
С тех пор зарплата Мишина стала, наконец, оседать в родном гнезде. И на столе, кроме макарон, появились и котлеты, и даже фрукты. А помощь маме, Клавдии Петровне, действительно перешла на условия «честного труда». Миша стал брать лишние смены, подрабатывать в соседнем гаражном кооперативе и тащил маме эти пропахшие машинным маслом, деньги, но их было уже значительно меньше. И ананасы в банке у Клавдии Петровны резко сменились на яблоки.
Обида Клавдии Петровны, надо сказать, была велика и монументальна. Она зрела, как гриб в погребе, темная и недовольная. И прорвалась, разумеется, визитом к Маше «на предмет выяснения отношений».
Пришла она не с пустыми руками — с пирогом. Но пирог этот был подобен троянскому коню: снаружи — жест доброй воли, внутри — заряд тяжёлой артиллерии. Лицо у неё было такое, будто она несла не выпечку, а государственную тайну.
— Здравствуйте, Клавдия Петровна, — сказала Маша, впуская её, голос был ровный, без радости.
— Здравствуй, невестушка, — отрезала Клавдия, ставя пирог на стол с таким стуком, что дети вздрогнули. — Живёте, значит, не тужите, вижу, жируете, бананы покупаете.
Она окинула взглядом комнату, будто искала подтверждения «жированию». Маша молчала, давая противнику развернуть наступление.
— А сынок мой, — продолжила Клавдия Петровна, снимая платок с театральным вздохом, — теперь у меня, как нищий, является. Принес вчера знаешь, сколько? Триста рублей! На лекарства, говорит. У меня, говорит, Маша бюджет считает. — Она произнесла это слово «бюджет» с таким презрением, словно это была неприличная болезнь. — Стыда у тебя, невестка, нет, и совести. Я ему жизнь отдала, всю себя, а ты его, как мальчишку, на карманные деньги посадила.
Тут Маша, которая стояла, опершись о спинку стула, подняла голову.
— Клавдия Петровна, — сказала она тихо. — А мне кто-нибудь жизнь отдаёт? Моим детям? Вы своего сына на ноги подняли — честь вам и хвала, и низкий поклон от него, я не спорю. А я сейчас своих детей на ноги поднимаю. А то получается – вы ананасы в банке трескаете, а мои дети пустую картошку с солеными огурцами едят, да и то мама моя дала, так бы вообще голодные сидели.
Клавдия Петровна аж поперхнулась от такой прямоты.
— Да как ты смеешь! Да я тебе…
— Смею, — равнодушно согласилась Маша. — Только угрожать не надо. Мы про ваши апельсины говорим, и про наши детские макароны. Так что, извините, не вижу предмета для дальнейшего разговора. Спасибо за пирог.
Это была не ссора, а дипломатический разрыв отношений. Клавдия Петровна, фыркнув, как разъярённый паровоз, удалилась, унося с собой пирог и невысказанные аргументы.
С того дня Маша объявила семейству Миши стратегический бойкот, полный и тотальный. Она перестала появляться на всех семейных сборищах Мишиной родни, перестала дарить подарки. День рождения золовки?
—Миша, сходи один, у меня голова болит.
Новый год у тсвекрови?
—Мы с детьми дома, уютно проведём.
На праздниках в доме Скворцовых воцарилась тишина, уют и, что важнее, жёсткая экономия.
И вот тут-то и открылась поистине великолепная картина. Оказалось, что многочисленная родня Миши была не просто рада видеть его семью, а была в них крайне материально заинтересована.
Раздался первый, пробный звонок. Голос золовки, Людмилы, был сладок, как сироп:
— Машенька, родная! Это мы по поводу дня рождения нашего Костика. Он у нас в компьютерные игры играет? Мы ему штучку такую присмотрели к играм. Мишка тебе модель скинул? Ну, чтобы не ошибиться.
Маша, глядя, как её Вася клеит кораблик из картона, ответила чётко и ясно:
— Нет, Людмила, не скинул, и не скинет. Подарим, что сможем. Как вы моим детям дарите, так и мы вам: в прошлый раз, вроде, по «киндер-сюрпризу» было? Вот и Костику так же, чтобы всем одинаково было, справедливо.
В трубке повисло ошеломлённое молчание. Потом раздалось что-то вроде:
- А… Ну… Ясно… Как знаешь….
И резкие гудки. Но лавина была запущена, посыпались звонки, сообщения. Тон менялся от удивлённого к возмущённому, от возмущённого к обвиняющему.
— А где же мой планшет? Я же в списке писал, — кричал в трубку племянник-студент.
— А кроссовки те, фирменные? Мы размер точно указали! — вторила ему тётка.
— Как по «киндер-сюрпризу»? Да вы что, с ума сошли? Это ж ребёнку обидно! — негодовала сестра.
Миша же, оказавшись на передовой этого семейного фронта, нёс потери моральные. Он мямлил в трубку, краснел и оправдывался:
— Трудные времена, сестрёнка, кризис, понимаешь, сам на макаронах, дети тоже. Ничего не поделаешь, экономия. Да, да, «киндер». Ну, он же шоколадный, дети любят.
И знаете, что самое смешное? А то, что эти самые родственники всегда дарили Тане и Васе именно по «киндер-сюрпризу», на все праздники, аргументируя это именно тем, что, мол, «дети маленькие, им главное — игрушка внутри, а дорогие подарки портят». И Маша раньше только глаза закатывала, а теперь, с лёгким сердцем, вернула им эту же монету, точнее, это же шоколадную яйцо.
Так и установился новый семейный порядок, справедливый, всё по чистой бухгалтерии. И тишина в доме Скворцовых стала не просто отсутствием шума, а знаком прочного, добытого с боем семейного мира, в котором апельсины ели те, для кого их покупали на общие, честно заработанные деньги.
И что же вы думаете, граждане? После этого самого «упразднения лишних расходов» и установления суровой финансовой справедливости, в семье Скворцовых не только мир воцарился, но и произошло удивительное явление. Деньги, которые раньше бесследно утекали, будто в песок, на ананасы и лекарства от тоски, вдруг стали потихоньку оседать в банке, простой, стеклянной трехлитровой банке. Сначала копеечка к копеечке, потом рублик к рублю. А уж когда дети подросли и государство, в виде маткапитала, свою скромную лепту внесло, так и вовсе сумма нешуточная образовалась.
Дети в школу уже ходили, настал, наконец, торжественный момент: Миша и Маша купили квартиру. Не дворец, конечно, но новую, в хорошем районе. И доли записали на всех четверых: Маше, Мише, Тане, Васе, так как маткапитал был использован.
Миша сиял, будто орден получил, дети прыгают вокруг, а Маша смотрит на эту радость и думает:
- Вот оно, счастье, живи теперь да радуйся.
И зажили они, надо сказать, хорошо, по-человечески. Дети в свои комнаты заселились. Миша на работе прибавку получил, стал даже меньше на подработках пропадать, не к чему уже стало. Иногда, конечно, вздыхал, глядя на старую мамину пятиэтажку, когда мимо проезжал. Но вздохнет, и дальше поедет к себе, в новый дом, где его ждала семья: жена и дети.
Прошло еще несколько лет.
Жизнь вошла в колею, в расписание уроков, родительских собраний и субботних уборок. Все было прочно, обыденно и, казалось, так будет вечно.
А потом, в один совершенно обычный вторник, позвонили с работы Миши. Не он, мастер.
Голос в трубке был какой-то деревянный:
— Это Маша? Ваш муж, после работы шел, и вот… Несчастный случай…
Больше Маша, собственно, и не слышала, телефон выскользнул из рук. В уме щелкнуло, как выключателем:
- Нет, этого не может быть.
Но мир вокруг уже изменился. Он стал резким, колючим и очень тихим.