Вот жили на свете, граждане, одна семья: Маша и Миша. Фамилия у них была самая обыкновенная, скажем, Ивановы. Хотя нет, не Ивановы. Пусть будут Скворцовы. Звучит неплохо, семейно.
Жили они, в общем, не то, чтобы шикарно, но и не пропадали. Оба работали: Миша – по части слесарного дела, на хорошем заводе, Маша – бухгалтером в конторе одной. Трудолюбивые были люди, неглупые. Родили двоих ребятишек, девочку Таню и мальчика Васю. Жили себе помаленьку, потихоньку. Квартиры у них своей не было, снимали, а иногда и у родителей Машиных жили, когда те на даче пропадали летом. Чего жилью пустовать?
Вот, скажут, обыкновенная история, семья и семья. Но нет, потерпите минутку. История-то как раз и начинается там, где у обыкновенных людей кончается просто жизнь и начинается. Да вы сами увидите, что начинается.
Жили бы они себе дальше, как говорится, да не тут-то было. Стал Миша, человек, в общем-то, неплохой и к семье привязанный, частенько к маме своей забегать, к Клавдии Петровне. Жила она одна, вдовствующая, в двух остановках на автобусе от них.
Придет Миша с работы, поужинает и задумается.
— Что ты, Миша? – спрашивает Маша.
— Да вот, мама, говорит, давление, в аптеку бы сходить. Да и продуктов ей захватить: мясца там, колбаски, апельсинчиков. У нее же пенсия маленькая.
И пойдет, а вернется через час-другой, в сумке пусто, все маме уволок. Маша сначала молчала, потом не выдержала:
— Миш, а наши-то дети? Таня апельсины обожает, а цены кусаются. Ты бы парочку и детям принес. Я вот купила килограмм яблок, и то дорого.
— Да ладно тебе, – отмахивается Миша. – Детям что? Вырастут – наедятся, а мать у меня одна, пожилой человек.
Миша к маме забегает:
— Мама, как ты? — спрашивает в дверях, пальто не снимая.
— Ах, Мишенька, — вздыхает Клавдия Петровна, прикладывая руку к сердцу. — Да как я… Одна-одинешенька, тоска зеленая.
Посидит Миша полчаса, послушает про соседку-вредную и про то, как все дорого. Уйдет, а на душе у него и тепло, и щемит что-то, чувствует себя хорошим сыном.
Потом, естественно, помощь по хозяйству подключилась: то кран подтекает у Клавдии Петровны — ну не вызывать же сантехника за бешеные деньги, то полка покосилась — не держит теперь фарфоровых слоников. Миша придет после смены, усталый, а Маша ему:
— Сходи, Миша, помоги. Ей одной, право, не справиться.
Он и шел, чинил, прилаживал. Мама чаем поила с душевным разговором. И опять — тепло на душе, и опять — щемит.
Но аппетит, как известно, приходит во время еды. А уж родственное чувство — оно и вовсе вещь прожорливая. Скоро помощь стала принимать материальное очертание.
Звонок, голос у Клавдии Петровны слабый, надтреснутый:
— Мишенька, давление у меня скачет. В аптеку бы сходить, да и кушать, сынок, нечего, прости старуху. Хоть бы молочка, да хлебца.
— Да сейчас, мам, сейчас! — бросается Миша, хватая куртку.
И несет молоко, хлеб, да еще и парочку «вкусненьких» пирожков для души захватит, колбаски «Докторской», чтоб маме силы поддержать.
А назавтра опять звонок:
— Мишенька, спасибо тебе, родной, вкусный был пирожок. Только, знаешь, доктор мне говядинку рекомендовал, нежирную, для гемоглобина, и апельсинчиков, в них витамины.
И Миша, уже не спрашивая, после работы заскакивает в магазин, берет и говядинку, и апельсины. А дома у него Маша как раз детям на ужин картошку жарит. И апельсины в магазине видела — по цене, будто они золотые. Вздохнула и прошла мимо.
Так и пошло, по наклонной. У Клавдии Петровны то ремонт вечный объявлялся: обои отклеились (нужен клей и, к слову, окорок к ужину для рабочих сил), то линолеум вздулся (нужен новый и, заодно, шоколад «для утешения»). То просто накатывала тоска одиночества, которая, по странному медицинскому заключению, лечилась исключительно сырокопченой колбасой и заморским фруктом типа киви.
Миша нес, словно на северный полюс экспедицию снаряжал. А дома, в это самое время, своя экспедиция: Маша с двумя детьми сидела на скудном пайке. Основу рациона составляли макароны да картошка. А витаминным дополнением служили соленые огурцы, которые Машина мать давала, угощая дочку и внуков.
А Миша приходил домой, уставший и от работы, и от материнских забот, садился за стол, ел свою порцию картошки, и на душе у него было сложно: тепло — потому что маму не оставил в беде, и горько, потому что виноватым себя перед женой и детьми чувствовал. И от этого чувства вины ему еще больше хотелось быть хорошим сыном. Замкнутый круг, порочный и дорогостоящий.
Долго терпела Маша, но терпение не резиновое. И даже самое качественное, хозяйственное, рано или поздно лопается по швам.
Сидят однажды за ужином: тарелка с дымящейся картошкой. Вася, мальчонка, ковыряет вилкой.
— Мам, а можно жареную? – спрашивает.
— Кушай отварную, – говорит Маша сурово. – Масла растительного совсем мало осталось.
— А у бабы Клавы, – вдруг выдает Таня, – мы вчера были, так она ананас консервированный ела, ложечкой из банки. И мне дала, вкусно.
Маша замолчала, положила свою вилку, посмотрела на Мишу. Тот уткнулся в тарелку, будто там не картошка, а чертеж сложнейшей детали.
— Понятно, – тихо сказала Маша. – Мама твоя ананас из банки ложкой ест, а у меня масла на жареную картошку нет. Интересная картина вырисовывается.
— Да что ты привязалась! – вспыхнул Миша. – Мать старая, осчастливить ее хочу.
— Осчастливить? – голос у Маши задрожал, но не от слез, а от ярости. – А твою семью кто осчастливит? Твои дети что, хуже твоей матери? Они, по-твоему, на макаронах да на маминых огурцах расти должны, пока твоя мама ананасы ложкой хлебает? Нет, голубчик, так дело не пойдет.
- Я тебе сейчас денег дам, что ты кричишь, на ананасы и апельсины.
Бросился Миша к кошельку, потом проверил баланс карты, а там пусто, даже на обед его нет.
Маша встала неспешно, вытерла руки о фартук и сказала тихо, но так, что было слышно даже за стенкой:
— Всё, хватит. Завтра семейный совет. Сегодня мне успокоиться надо.
Миша вздрогнул. Слово «совет» прозвучало для него зловеще, как «военный трибунал».
— Какой ещё совет? — пробурчал он. — И без советов дел хватает.
— А вот такой, — отрезала Маша. — По финансовому вопросу, с участием всех членов семьи.
На следующий день, после ужина (макароны с тушёнкой, подаренной Машиной матерью), совет был открыт. Председательствовала, ясное дело, Маша. Членами совета числились Таня и Вася, которые, впрочем, играли пассивную роль, внимательно изучая узор на клеёнке и причмокивая. Главным ответчиком был Миша.
Маша положила на стол перед собой тетрадку в клеточку и карандаш.
— Так, граждане, — начала она, и голос её звучал сухо и по-деловому. — Ситуация в нашем домашнем хозяйстве близка к критической. Проведя ревизию бюджета, я выяснила следующее.
Она открыла тетрадь.
— Зарплата мужа, Миши, условно говоря, — десять тысяч. Из них на нужды мамы, Клавдии Петровны, уходит ежемесячно, в среднем, три с половиной. Иногда четыре. На наши же нужды — продукты, коммуналка, одежда детям, мелкие расходы — уходит шесть. Дефицит — полторы тысячи. Этот дефицит покрывается из моей зарплаты, которая, между прочим, в полтора раза меньше. Вопрос: кто виноват и что делать?
Миша заёрзал на стуле.
— Ну, Маша, Мама же… — начал он.
— Мама — это твоя мама, — чётко возразила Маша. — И забота о ней — это твоя святая обязанность, я не спорю. Но моя святая обязанность — это наши дети. А они, между прочим, тоже твои. Получается, ты свою обязанность перед мамой исполняешь за счёт обязанности перед детьми. Не порядок.
Тут Вася, почуяв накал страстей, спросил:
— Папа, а что такое «дефицит»?
— Это, сынок, — объяснила Маша, не давая Мише слова, — когда у бабушки Клавы есть апельсины, а у тебя — нет, потому что папины деньги улетели на эти апельсины, как синица в небо.
Наступила тягостная пауза. Миша покраснел и опустил голову, Маша закрыла тетрадь. Карандаш она положила рядом, параллельно краю стола.
— Поэтому, — сказала она, и в голосе её зазвучали стальные нотки, — вношу на рассмотрение совета ультиматум. Варианта два.
Она подняла указательный палец.
— Первый: твоя зарплатная карта отныне лежит дома, вся до копейки, все доходы в общий котёл на общие нужды. А если тебе, дорогой супруг, не терпится осчастливить Клавдию Петровну сверх установленного прожиточного минимума для одинокой пенсионерки — ради Бога. Бери подработки, ночные смены, разгружай вагоны. Честным трудом заработал сто рублей — все сто своей маме и тащи, мы не против.
продолжение в 9-00 и 14-00