Первым ко мне явился мистер Дженкинс — владелец лавки старинных часов. Его лицо было багровым от ярости, а руки дрожали от злости. Карманные часы, которые он сжимал в кулаке, казалось, вот-вот выскользнут, а из механизма сочилась та самая маслянистая жидкость, что недавно вырвалась из моего котла, — чёрно-зелёная, вязкая, словно живое существо, пытающееся вырваться на свободу.
Он остановился перед разбитым окном, тяжело дыша, и его взгляд, полный гнева и отчаяния, пригвоздил меня к месту.
— Вы! — он ткнул в меня трясущимся пальцем, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Что вы, чёрт возьми, натворили? У меня вся мастерская вышла из строя! Часы идут назад, стрелки падают с циферблатов! Это годы работы, уничтоженные за секунды!
Я сидела на полу, прислонившись к стене, и не могла ни ответить, ни пошевелиться. Мир вокруг меня словно застыл, превратившись в вакуум. Сердце билось где-то в горле, а в ушах стоял звон, будто сотни колокольчиков звенели разом. Свет казался тусклым, воздух — густым и вязким.
За ним появилась миссис Гловер. Её обычно безупречный вид был разрушен: по напудренным щекам текли слёзы, оставляя дорожки. Она сжимала перед собой передник, словно ища в нём опору.
— Моё молоко! — воскликнула она, и голос её дрогнул. — Всё свернулось, всё прокисло! И мой холодильник… он теперь жужжит, как улей с разъярёнными пчёлами! Я не могу находиться на кухне!
Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие, как пепел.
Вскоре подтянулись и другие пострадавшие. Каждый приносил с собой частицу хаоса, который я невольно создала. Почтальон с загипсованной рукой, его лицо было бледным, а в глазах читалась обида:
— Дверь захлопнулась прямо в тот момент, когда я пытался выйти, — пробормотал он, избегая моего взгляда.
Владелец кафе, держал платок у рассечённого лица — черепица, сорвавшаяся с крыши, оставила глубокий порез. Его костюм был в пыли, а в голосе звучала усталость:
— Вся моя работа под угрозой. Гости разбежались, крыша пробита, а приборы ведут себя так, будто взбесились.
Женщина, чья машина заглохла посреди улицы, заблокировав движение остального транспорта, с отчаянием в голосе произнесла:
— Я опаздываю на важную встречу. А эта проклятая машина… она просто взяла и отказалась ехать!
Каждый новый человек добавлял красок в картину разрушений, которую я не могла до конца осознать. Их гнев, их боль, их растерянность обрушивались на меня, как камни с крутого обрыва.
Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности. Я чувствовала, как слёзы катятся по щекам, смешиваясь с липкой субстанцией, всё ещё покрывающей кожу.
Скоро у моего дома собралась небольшая, но разгневанная толпа. Люди заполонили тротуар, некоторые вышли из своих домов, другие примчались с соседних улиц, привлечённые шумом и зрелищем. Их крики, обвинения и требования что-то сделать сливались в оглушительный гул, от которого вибрировали стёкла в уцелевших рамах.
Они тыкали пальцами в разбитые окна, в моё бледное, испуганное лицо, мелькавшее в проёме. Их взгляды были острыми, как кинжалы, а слова — полными яда.
Я нашла в себе силы встать. Ноги дрожали, словно под ними не твёрдый пол, а зыбучие пески, но я держалась прямо, расправив плечи. Пытаясь что-то сказать — извиниться, объяснить, заверить, что это была случайность, — я открывала рот, но слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный шёпот. Язык словно онемел от стыда и ужаса, а сердце билось так громко, что, казалось, его стук слышат все собравшиеся.
Я видела в их глазах гнев, разочарование, даже ненависть. Их лица искажались от злости: у кого-то губы дрожали от сдерживаемых слёз, кто-то сжимал кулаки, кто-то качал головой в безмолвном упрёке. Они ждали объяснений, ждали извинений, ждали, что я всё исправлю одним взмахом руки.
Но я не могла. Я не знала как.
Я стояла, чувствуя, как рушится мир, который я пыталась сделать лучше. Каждая клеточка тела кричала от отчаяния. В ушах пульсировал ритм собственного сердца, заглушая даже крики толпы.
Что теперь делать? Как всё исправить?
Эти вопросы крутились в голове, но ответов не было. Только безмолвный ужас и осознание собственной беспомощности.
И в этот момент, когда я была готова сломаться окончательно, в толпе появился он.
Эрик.
Он решительно протолкнулся вперёд, расталкивая собравшихся, и встал между мной и разъярённой толпой жителей. Его лицо было непривычно серьёзным, а взгляд — твёрдым, как сталь. Голос Эрика прогремел над толпой, перекрывая все крики и упрёки:
— Успокойтесь! — крикнул он, подняв руки. — Все успокойтесь! Вы действительно думаете, что она сделала это намеренно? Посмотрите на неё!
Он указал на меня — я уже стояла в дверном проёме, прислонившись к косяку. Вид у меня был жалкий: вся перемазанная в остатках злосчастного зелья, с заплаканным лицом и дрожащими руками. Одежда липла к телу, волосы спутались, а пальцы мелко подрагивали. Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.
— Это явно несчастный случай! — продолжал Эрик твёрдым голосом. — Эксперимент, который пошёл не так. С кем не бывает? Мы живём в мире, где магия — часть повседневной жизни! Все мы сталкивались с неудачными заклинаниями!
На мгновение толпа притихла, смущённая его напором. Фонари отбрасывали резкие тени на лица собравшихся, превращая их в маски гнева и разочарования. Но тишина длилась недолго.
— Неудачное заклинание — это когда цветы не того цвета вырастают, а не когда на весь район обрушивается настоящее проклятие! — выкрикнул разъярённый мистер Дженкинс. Его багровое лицо исказилось от злости, а руки сжались в кулаки. — Она опасна! Ей нельзя здесь оставаться!
— Она ходячая катастрофа! — подхватил женский голос из толпы. — С самого приезда одни проблемы! Шум, пение, а теперь вот это!
Слова били наотмашь, каждое обвинение словно раскалённое железо, прижигало кожу. Я с трудом удерживалась на ногах, вцепившись в дверной косяк. Глаза щипало от слёз, а горло сжалось так, что я едва могла дышать.
Эрик пытался возражать, говорить о том, что всё наладится, что он поможет мне всё исправить. Но в его обычно таком уверенном голосе появились тревожные нотки — еле уловимые, но отчётливые. Сомнения, словно трещины на гладкой поверхности льда.
Я видела, как он озирается по сторонам, оценивая масштаб разрушений. Его взгляд скользил по разбитым окнам, искривлённым фонарям, по лицам людей, искажённых гневом и страхом. В каждом движении читалась внутренняя борьба: желание защитить меня и необходимость признать реальность, в которой хаос царил повсюду.
И в этот момент он обернулся и посмотрел на меня. Не с привычной теплотой и защитой, а с вопрошающим, почти умоляющим взглядом. В его глазах читался немой вопрос: «Скажи им что-нибудь! Объясни! Докажи, что я не зря за тебя заступаюсь!»
Но я ничего не могла сказать. Мои губы дрожали, а язык словно прирос к нёбу. Слова, которые должны были успокоить, утешить, доказать мою невиновность, застряли в горле колючим комом. Я лишь смотрела на него полными ужаса глазами, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Медленно качала головой, словно признавая свою вину перед всем миром.
Каждый вздох давался с трудом. Мир вокруг казался зыбким, ненадёжным, как мираж в пустыне. Я ощущала себя обнажённой, уязвимой — каждая эмоция, каждый страх были выставлены напоказ перед толпой.
Моя собственная вера в себя, которая только начала проклёвываться, была уничтожена вдребезги, как стёкла в окнах домов. Как мечты о том, что я смогу контролировать свою силу. Как надежда на счастливую жизнь в этом городе, на принятие, на дружбу.
Внутри всё сжималось от отчаяния. Я чувствовала, как рушатся последние опоры, удерживавшие меня от полного падения. Руки дрожали, а сердце билось неровно, словно пыталось вырваться из груди.
И в этот момент Эрик дрогнул. Его уверенность, которая ещё недавно была такой твёрдой, начала рушиться подобно карточному домику. В его глазах, рядом с желанием защитить меня, промелькнуло то самое предательское сомнение.
«А что, если они правы? Что, если она и правда не контролирует это? Что, если она опасна?»
Его плечи слегка ссутулились, а пальцы сжались в кулаки. В уголках рта появилась горькая складка, которой раньше не было. Я видела, как эти мысли терзают его изнутри. Он всё ещё хотел верить в меня, но реальность давила тяжёлым грузом.
Он не сказал этого вслух, но я видела эти мысли в его взгляде — ясные, как вспышки молнии в грозовом небе. Сомнение, тревога, едва заметная усталость…
Эрик снова повернулся к толпе, продолжил что-то говорить, но прежний пыл исчез из его речей. Его защита стала формальной, механической. Фразы звучали отрешённо, будто он зачитывал давно заученный текст. Он уже не защищал меня — он просто пытался предотвратить бунт, удержать ситуацию от полного краха.
Для меня это было громче любых криков. Это молчаливое отступление в его глазах добило меня окончательно. Словно кто-то выдернул последний якорь, удерживавший меня от падения в бездну отчаяния. Моя последняя опора рухнула, оставив меня один на один с собственным кошмаром — с искажённой реальностью, с гневом толпы, с тяжестью собственной беспомощности.
Соседи, накричавшись и поняв, что не получат немедленного решения своих проблем, начали расходиться. Они расступались, как волны от брошенного камня. Они кидали на меня гневные и испуганные взгляды, шептались между собой, кивали, соглашаясь с несказанными обвинениями.
Уходили, но не успокаивались. Их ненависть витала в воздухе, тяжёлая, липкая, как туман. Она оседала на стенах, впитывалась в мостовую, проникала под кожу. Я чувствовала её каждой клеточкой тела — острую, жгучую, разъедающую душу.
Улица постепенно пустела. Эрик остался стоять на пороге. Между нами повисло тяжёлое, давящее молчание, которое, казалось, можно было потрогать руками. Оно давило на плечи, сжимало грудь, мешало дышать. Время застыло.
Наконец он нарушил тишину.
— Диана… — его голос звучал непривычно тихо, почти шёпотом. В нём больше не было ни гнева, ни уверенности, ни прежней решимости. Только усталость и невысказанная боль. — Что… что произошло?
Я с трудом подняла на него глаза. Его лицо, обычно такое тёплое и понимающее, сейчас казалось чужим, отстранённым. Свет падал на его профиль, подчёркивая резкие линии скул, тень под глазами, сжатые губы.
Я уже не слышала его. Я отступила вглубь дома медленно, как сомнамбула, словно во сне. Я закрыла дверь — не захлопнула, как делала раньше в гневе, а тихо, окончательно. Этот тихий щелчок замка казался мне звуком захлопнувшейся ловушки, из которой уже нет выхода.
Он остался снаружи один, с грузом сомнений и щемящим чувством, что только что предал того, кого должен был защищать. Его силуэт ещё долго маячил в оконном отражении — одинокий, ссутулившийся, растерянный.
А я осталась внутри — с рухнувшей репутацией, с доверием, разбитым вдребезги, и с полным, абсолютным ощущением того, что я — проклятие. Стены дома, прежде казавшиеся надёжным укрытием, теперь давили, словно собираясь сомкнуться и поглотить меня целиком.
Опустившись на пол у закрытой двери, я зарыдала. Мои плечи содрогались от беззвучных рыданий, а в голове крутилась одна мысль: «Я всё испортила. Навсегда».