Глава четвёртая. Диагноз
Дни в больнице сливались в однообразную череду процедур, тихих шагов медсестёр и редких, деловых визитов родителей. Лиза была идеальной пациенткой: покорной, молчаливой, выполняющей все предписания. Она ела безвкусную больничную еду, позволяла брать анализы, отвечала односложно на вопросы психиатра, которого прислали родители. Она строила стену из молчания, и за этой стеной копилась холодная, расчётливая ярость.
Доктор Артём Кузнецов был единственным, кто эту стену не пытался штурмовать. Он просто был рядом. Иногда заходил не по делу — передать новую книгу (теперь Бродский), сменить воду в стакане, убавить свет. Он не лез с расспросами, но его присутствие было не врачебным долгом, а тихим, упрямым утверждением: я вижу тебя здесь. И я не отворачиваюсь.
Однажды, после очередного утреннего обхода, он задержался.
— Елизавета Сергеевна, результаты ваших основных анализов готовы, — начал он обычным тоном, просматривая историю болезни на планшете. Но затем его брови чуть сдвинулись. Он несколько раз провёл пальцем по экрану, его взгляд стал сосредоточеннее.
— Что-то не так? — механически спросила Лиза, глядя в окно.
— Вам проводили полное обследование при поступлении, из-за характера интоксикации, — сказал он, выбирая слова. — В том числе стандартные анализы крови. Есть некоторые показатели… — Он поднял на неё взгляд. — Когда у вас была последняя менструация?
Вопрос был настолько неожиданным и личным, что он пробил броню её безразличия. Она медленно перевела на него взгляд.
— Что?
— Это важно для диагностики. Пожалуйста.
Лиза задумалась. Последние недели были смазанным кошмаром. Она пыталась вспомнить… До вечеринки? Нет, уже тогда всё было не так. Она махнула рукой.
— Не помню. Месяц-полтора назад. Может, больше. Из-за стресса, наверное.
Артём кивнул, но его лицо не прояснилось.
— Гормон ХГЧ в вашей крови значительно повышен, — сказал он прямо, без обиняков. Его голос был мягким, но неумолимым. — Это маркер беременности.
В палате повисла тишина. Гулкий, оглушительный звон, как тогда от разбитого бокала, заполнил её голову. Но теперь звон был внутри.
— Это… ошибка, — выдохнула она. Слова повисли в воздухе, беспомощные.
— Мы перепроверим, — сказал Артём. — Но лаборатория надёжная. Я рекомендую сделать УЗИ, чтобы понять срок и состояние.
Беременна. Слово ударило её с физической силой. От того… От той ночи. От тех рук. Мысль была настолько чудовищной, что её разум отказался её принимать. Она сглотнула ком, подступивший к горлу.
— Нет, — прошептала она. — Сделайте что-нибудь. Избавьте.
Артём отложил планшет и сел на стул рядом с кроватью. Он не пытался взять её за руку или утешить.
— Сначала нужно понять, с чем мы имеем дело. Одно дело — решение, принятое в шоке. Другое — осознанное. УЗИ даст информацию. Без информации любое решение будет ошибочным.
Он говорил с ней не как с истеричной пациенткой, а как с разумным человеком, способным нести ответственность. Это было ново. Это заставило её замолчать и кивнуть.
УЗИ сделали в тот же день в отдельной палате, на передвижном аппарате. Лиза лежала, сжимая края халата, глядя в потолок, стараясь отключиться. Холодный гель, датчик на коже… Молчание врача-узиста, сосредоточенное вглядывание в монитор, который был повёрнут от неё.
Затем врач перестала водить датчиком и замерла.
— Доктор Кузнецов, посмотрите, — тихо сказала она.
Артём, стоявший у изголовья, наклонился к экрану. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло — удивление? Озадаченность?
— Вот, — указала врач. — И вот. Два плодных яйца. Чётко визуализируются. Срок… примерно 5-6 недель. Соответствует данным анамнеза.
Два.
Два плодных яйца.
Информация достигла сознания Лизы с запозданием, как эхо в ледяной пещере. Сначала просто цифра. Два. Потом смысл. Двойня. Близнецы.
Мир не просто рухнул. Он взорвался, разлетелся на микроскопические осколки, каждый из которых впивался в неё с новой, невообразимой болью. Не просто последствие насилия. Не просто нежеланная беременность. А два последствия. Два напоминания. Два приговора на всю жизнь.
Тихий, сдавленный звук вырвался из её горла. Не крик. Не плач. Что-то среднее между стоном и хрипом. Она затряслась, схватившись за край кушетки, её пальцы побелели.
Артём быстро кивнул врачу, та вытерла ей живот и вышла, оставив их одних. Он присел рядом.
— Елизавета Сергеевна…
— Убейте их, — прервала она его, голос был хриплым, полным такой первобытной ненависти, что ей самой стало страшно. — Вы же врач. Сделайте что-нибудь. Сейчас же. Я не могу… я не хочу… ЭТО внутри меня!
Он не отшатнулся от её слов. Выслушал.
— Я не могу этого сделать, — сказал он твёрдо. — И, думаю, если бы вы были в своём уме, вы бы не просили. Вы в шоке. Это нормально.
— Нормально?! — она попыталась сесть, но её трясло слишком сильно. — Вы понимаете, от кого это?! Что это такое?! Это не дети! Это… это монстры! Это часть того кошмара!
— Это не монстры, — его голос оставался спокойным, но в нём появилась сталь. — Это эмбрионы. Пока что — просто группа клеток. И они — часть вас. Ваше тело их приняло и растит, несмотря ни на что. Вопреки стрессу, интоксикации, вашей воле к смерти. Ваше тело борется за жизнь. За их жизнь. Может, стоит прислушаться?
Её захлестнула новая волна ярости — уже на него. На его спокойствие, на его рациональность.
— Выйдите, — прошипела она. — Оставьте меня одну.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, потом встал.
— Хорошо. Но знайте: теперь у вас не одна жизнь на кону. Их три. Ваше решение теперь повлияет на всех. Подумайте. Не о них. О себе. Что вы сможете вынести потом?
Он ушёл. Лиза осталась одна в холодной, пахнущей гелем и антисептиком комнате. Она медленно съехала с кушетки на пол, прижавшись спиной к холодному пластику аппарата. Обхватила руками живот. Там, глубоко внутри, в полной тишине, уже бились два крошечных сердца. Плод её самого страшного унижения. Живые, растущие свидетельства предательства и насилия.
Плакать? Она была неспособна. Кричать? Горло было сжато. Оставалось только сидеть и чувствовать, как чёрная, тягучая пустота внутри начинает заполняться новым, незнакомым чувством. Чувством абсолютной, тотальной ответственности. Ловушка захлопнулась намертво. Теперь даже смерть не была выходом. Теперь она была сосудом. Тюрьмой для двух невинных, которые были частью её пытки.
Она сидела так долго, пока холод от пола не проник в кости. Потом поднялась. Надела халат. Вышла в коридор и медленно пошла в свою палату. Каждый шаг отдавался в её пустой голове гулким эхом.
В палате её ждала мать. Увидев её лицо, Елена Воронцова нахмурилась.
— Что случилось? Ты выглядишь ужасно. Тебя куда-то увозили…
— Я беременна, — сказала Лиза ровным, безжизненным тоном, глядя прямо перед собой. — Двойня.
Она видела, как лицо матери стало сначала белым, потом пепельно-серым. Как исчезло всякое выражение, кроме леденящего ужаса и мгновенного расчёта.
— Это… от Дениса? — глупо спросила Елена.
Лиза горько усмехнулась, и этот звук был страшнее любого крика.
— Нет, мама. Не от Дениса. От тех, кого он привёл в библиотеку. В подарок на помолвку.
Мать зашаталась и схватилась за спинку стула. В её глазах бушевала буря: отвращение, стыд, паника. И, как всегда, быстрый, холодный анализ ущерба.
— Никто не должен знать, — выдохнула она. — Никто. Слушай меня внимательно. В Швейцарии есть клиника…
— Я оставлю их, — перебила её Лиза.
Она сказала это не из материнского инстинкта. Не из любви. Она сказала это потому, что ненависть, которую она чувствовала к этой беременности, была единственным живым, яростным, её чувством за последние недели. И она не хотела, чтобы кто-то другой — мать, Денис, врачи — отнимал у неё право распоряжаться этой ненавистью, этой болью, этими… заложниками судьбы.
Это были её монстры. Её проклятие. И она решила носить его до конца. Чтобы однажды посмотреть в глаза Денису Ракитину, держа на руках живые доказательства его мести, и увидеть в его глазах не триумф, а ужас. Чтобы её родители, гонящиеся за безупречностью, были вынуждены принять этот вечный, живой упрёк.
— Ты с ума сошла! — прошипела мать. — Ты…
— Попробуйте заставить меня сделать аборт, — тихо сказала Лиза, и в её голосе впервые зазвучала не пустота, а непреклонная сила. — И я расскажу всё. Всей стране. Про библиотеку. Про вашего драгоценного жениха. Про то, как вы готовы убить своих внуков, чтобы спасти сделку.
Они замерли, смерившись взглядами. Впервые в жизни Лиза видела страх в глазах своей матери. Не за неё. За себя, за репутацию, за будущее. Но страх был тем рычагом, которого ей так не хватало.
— Ты погубишь нас всех, — хрипло сказала Елена.
— Мы уже все погибли, мама, — ответила Лиза. — Просто ещё не легли в гробы.
Она повернулась к окну, закрыв разговор. Решение было принято. Она шла на дно, но тащила за собой всех. А на дне, как она внезапно поняла, глядя на своё отражение в тёмном стекле, можно было научиться дышать под водой. И найти тех, кто дышит там же. Как доктор с очень светлыми, слишком много понимающими глазами.
Беременность двойней перестала быть диагнозом. Она стала оружием. Страшным, опасным, направленным против всех, включая её саму. Но это было её оружие.