Глава пятая. Перемирие с монстрами
Тишина, воцарившаяся после ухода матери, была иной. Не пустотной, а тяжёлой, насыщенной невысказанными угрозами и новыми правилами игры. Лиза стояла у окна, положив ладони на ещё плоский живот. Два сердцебиения. Два тихих, неумолимых факта. Теперь она была не просто жертвой. Она была полем битвы.
На следующий день приехал отец. Он вошёл в палату, не глядя на неё, и уставился в стену. Его лицо было серым от бессонницы и подавленной ярости.
— Твоя мать всё рассказала, — начал он, и его голос звучал глухо, как из-под земли. — Есть решение. Ты едешь не в Швейцарию, а в закрытый перинатальный центр «Белогорье». Под видом… сложной, но желанной беременности от Дениса. Ракитины согласны поддерживать эту версию при одном условии: после родов ты отказываешься от детей в их пользу. Они вырастят их как своих. Взамен — разрыв помолвки и финансовое… урегулирование в твою пользу. Ты получишь свободу и деньги. Дети — статус и будущее. Это единственный разумный выход.
Лиза медленно повернулась. Она видела в его глазах не отца, предлагающего дочери сделку. Она видела трейдера, пытающегося минимизировать убытки от провального актива.
— Денис согласен воспитывать детей от… тех мужчин? — её голос был спокоен, почти любопытен.
— Дети будут носить фамилию Ракитин. Их происхождение — медицинская тайна. В нашем кругу такие тайны умеют хранить, — отрезал отец. — Это лучшее, что ты можешь для них сделать. Дать им имя, положение, состояние.
«Лучшее». Запереть их в ту же золотую клетку, из которой она сама рвалась на волю? Отдать Денису, человеку, устроившему всю эту пытку, в качестве живых трофеев, доказательств его всесилия?
— Нет, — сказала она просто.
— Лизавета! — он ударил кулаком по подоконнику. — Ты думаешь только о себе! О своей гордости! У тебя в животе — не дети, а бомба, которая взорвёт две семьи! Я не позволю!
— Вы не можете мне ничего не позволить, — парировала она. Её собственное спокойствие пугало её. — Я совершеннолетняя. Моё тело. Мой… выбор. Попробуйте применить силу. Попробуйте объявить меня невменяемой. Я уже показала, на что способна. Следующий скандал будет громче.
Они смотрели друг на друга — отец, привыкший командовать целыми корпорациями, и дочь, у которой не осталось ничего, кроме этой беременности и этой безумной решимости. Он видел в её глазах то же холодное бесстрашие, что видел у самых опасных своих конкурентов. Ту, что не боится потерять всё, потому что уже всё потеряла.
— Чёрт возьми… — прошептал он, отворачиваясь. — Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы я могла доносить эту беременность здесь, в Москве, под наблюдением врачей, которым я… доверяю. — Она почти сказала «которым доверяю», но вовремя остановилась. Пока доверяла только одному. — После родов… я сама решу, что с ними делать. Никаких Ракитиных. Никаких сделок. Это мой ультиматум.
Отец молчал долго. Потом кивнул, резко, как бы отрубая.
— Хорошо. Ты остаёшься. Но «Белогорье» — не обсуждается. Это частная клиника с максимальной безопасностью и изоляцией. И чтобы никаких контактов с прессой, со старыми «друзьями». Ты исчезаешь до родов. Это моё условие. Иначе — война. И поверь, в войне с тобой я не пощажу.
Это была капитуляция. Хрупкая, временная, но капитуляция. Он, Сергей Воронцов, впервые отступил. Лиза кивнула, не испытывая торжества. Только усталость.
В тот же день начались приготовления к переводу. Вечером зашёл Артём Кузнецов с очередной пачкой бумаг для подписи. Он выглядел уставшим.
— Вас переводят в «Белогорье», — констатировал он, глядя на документы.
— Вы это уже знаете?
— Мне сообщили как лечащему врачу. Там отличное оборудование, лучшие специалисты. Для многоплодной беременности — хороший выбор.
— А вы? — неожиданно для себя спросила Лиза.
Он поднял на неё взгляд.
— Я остаюсь здесь. У меня другие пациенты.
В его голосе не было сожаления, только констатация. И почему-то это её задело. Он был единственным якорем в этом кошмаре. Единственным, кто не хотел от неё ничего, кроме чтобы она жила.
— Я… — она запнулась, не зная, что хочет сказать. Попросить его поехать? На каком основании? — Спасибо вам. За всё.
Он кивнул, чуть склонив голову.
— Берегите себя, Елизавета Сергеевна. И… — он сделал паузу, — слушайте себя. Не их. Себя. Там, внутри. Иногда тело умнее нас.
Он ушёл. А на следующий день за Лизой приехала машина с тонированными стёклами. «Белогорье» оказалось не клиникой, а скорее укреплённой дачей в Подмосковье, обнесённой высоким забором с колючкой. Роскошные апартаменты с видом на лес, персональные врач и акушерка, круглосуточная охрана. И полная изоляция. Телефона, ноутбука, даже телевизор с новостными каналами у неё не было. Её мир снова сжался, но теперь это была добровольная тюрьма. Тюрьма, которую она выбрала сама, как меньшее из зол.
Первый месяц был самым тяжёлым. Утром её мучил токсикоз, вечером — панические атаки при воспоминаниях. Она разговаривала с «монстрами» в своём животе. Говорила с ними жестоко, называя их ошибкой, наказанием, оружием. Но постепенно, день за днём, эти разговоры менялись. Она начала читать им вслух — ту самую Цветаеву, потом детские стихи, которые нашла в библиотеке клиники. Это был ритуал, способ заполнить тишину. А потом, однажды, на УЗИ она впервые увидела их не как «два плодных яйца», а как двух крошечных человечков, которые сосали пальцы, толкались, жили своей, отдельной от её кошмара, жизнью.
Что-то дрогнуло в ледяной глыбе внутри. Не любовь. Ещё нет. Но признание. Признание их существования как отдельных сущностей. Они не были больше просто частью той ночи. Они становились… кем-то.
Именно в этот момент, когда её внутренняя крепость дала первую трещину, случилось чудо. На пороге её комнаты в «Белогорье», с чемоданом в руке и усталой улыбкой, стоял Артём Кузнецов.
Она остолбенела, не веря глазам.
— Вы… как?
— Меня пригласили на вакансию резидента-анестезиолога, — сказал он просто. — Оказалось, у меня подходящая квалификация. И, как выяснилось, опыт работы с… сложными пациентами.
Он не сказал, что сам добивался этого перевода, просил, настаивал, используя все свои связи и оставленные в городской больнице долги. Он просто был там.
— Вы сошли с ума, — прошептала она, но в её глазах, впервые за много недель, вспыхнула искра — не надежды, а просто человеческой реакции. Кто-то пришёл. Добровольно.
— Возможно, — согласился он, ставя чемодан. — Но теперь я здесь. И буду здесь, когда они появятся на свет. Если, конечно, вы не против.
Она посмотрела на него, на его спокойное, обычное лицо, на котором читалась лишь усталость и какая-то твёрдая решимость. И впервые за долгое время Лиза Воронцова почувствовала не одиночество в своей осаждённой крепости, а присутствие союзника. Слабого, всего одного. Но своего.
— Я не против, — тихо сказала она.
И в этот момент, глядя на него, она поняла, что её война только что обрела новый, неожиданный смысл. Теперь она боролась не только против — Дениса, родителей, прошлого. Она начинала бороться за. За право этих двух невинных существ внутри неё на что-то большее, чем быть оружием мести или разменной монетой. И, возможно, даже за своё собственное право однажды перестать быть просто жертвой или мстительницей.
Её рука инстинктивно легла на округлившийся живот. Двойня толкнулась в ответ, как бы подтверждая незримый договор. Перемирие с монстрами было подписано. Начиналось долгое, трудное перемирие с самой собой.