Глава третья. Глубина
Боль пришла первой. Не острая, а тупая, всепроникающая, будто её внутренности медленно перемалывали тяжёлыми валиками. Потом — звуки. Давний, забытый писк. Шипение. Голоса, плавающие в тумане.
...тяжёлая интоксикация... барбитураты... промывание...
...пульс слабый, но стабильный...
Лиза попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись. Яркий белый свет резанул сетчатку, заставив снова зажмуриться. Она почувствовала пластиковую трубку в носу, другую — в вене на руке. Запах. Резкий, антисептический, неумолимый. Больница.
Сквозь щель в ресницах она увидела зелёную линию, прыгающую на чёрном экране монитора. Это было её сердце. Оно билось. Упрямо, против её воли.
Где-то рядом, за стеклянной стеной палаты, раздавались голоса. Сдавленные, яростные.
— ...как это могло произойти?! Я плачу целому штату! — это ревел её отец.
— Тише, Сергей, все слышат! — шипела мать. — Главное, что жива. Врачи говорят, вовремя нашли. Откачали.
— И что я скажу Ракитиным?! Что моя дочь пыталась... — его голос оборвался, переполненный не болью, а бешеным, унизительным стыдом.
Лиза медленно повернула голову. За стеклом, в коридоре, она увидела их силуэты. Отец, жестикулирующий, его лицо искажено гневом. Мать, прямая как струна, с замкнутым, каменным лицом. Они обсуждали не её, а последствия. Скандал. Репутацию. Сделку.
Никто не смотрел в её сторону с ужасом или любовью. Они были хозяевами, обнаружившими, что дорогой механизм дал сбой.
Чувство, которое возникло в ней вместо отчаяния, было странным и новым. Не облегчение, что жива. Не разочарование. А ледяная, безразличная ярость. Даже её собственную смерть они превратили в инцидент, в проблему для пиар-менеджеров. Ей не принадлежало ничего. Даже её уход.
В поле зрения вошёл человек в белом халате. Молодой, с усталым, незнакомым лицом и очень светлыми, внимательными глазами. Он смотрел не на монитор, а прямо на неё.
— Елизавета Сергеевна, — его голос был низким, спокойным, без капли слащавого сочувствия. — Вы в реанимационном отделении. Меня зовут Артём Кузнецов, я ваш лечащий врач. Вы меня понимаете?
Она не смогла кивнуть. Только медленно моргнула.
— Хорошо, — он кивнул, как будто этого было достаточно. — Сейчас важно одно: дышать. Самостоятельно. Вот так.
Он наблюдал, как её грудная клетка с трудом поднимается и опускается. Его присутствие было не врачебно-деловым, а каким-то... плотным. Реальным. Он не говорил пустых утешений, не спрашивал «как вы могли». Он просто констатировал факт её существования здесь и сейчас.
— Отдыхайте, — сказал он и, поправив капельницу, вышел.
Позже, когда её перевели в отдельную палату обычного отделения (конечно, VIP), пришли родители. Отец стоял у окна, отвернувшись. Мать села на стул у кровати.
— Лизавета, — начала она, и её голос был гладким, отрепетированным. — Мы все очень напуганы. Что ты наделала...
— Денис звонил, — перебил отец, не оборачиваясь. — Он выразил... озабоченность. Говорит, ты была не в себе последнее время. Наш психиатр подтвердит необходимость курса реабилитации. В Швейцарии. После выписки.
Их план был ясен. Списать всё на «нервный срыв», «депрессию». Упаковать её подальше, подлечить, вернуть к «нормальной жизни» — то есть к свадьбе. Правда о библиотеке умрёт вместе с их версией.
Лиза смотрела в потолок. Раньше их слова вызывали в ней бурю — страх, ярость, протест. Теперь — ничего. Пустота. Но не та, что звала в тишину. Другая. Твёрдая. Как лёд.
— Хорошо, — тихо сказала она.
Мать, удивлённая такой покорностью, даже вздрогнула.
— Что?
— Я сказала, хорошо. Швейцария. Реабилитация. Что угодно.
Они переглянулись, подозрительные, но довольные. Достигли согласия. Конфликт исчерпан. Они ушли, оставив её одну.
Вечером зашёл Артём Кузнецов. Он принёс не цветы, а тонкую книгу в потрёпанном переплёте — сборник стихов Цветаевой.
— Для фона, — пояснил он, ставя её на тумбочку. — Иногда чужие слова помогают собрать свои в кучу.
— Зачем? — спросила она, не глядя на него.
— Зачем книга?
— Зачем... всё это? — она всё ещё смотрела в потолок. — Вытаскивать. Всё равно ведь...
Он помолчал, глядя на зелёную линию её кардиограммы.
— Моя работа — чинить то, что сломано, если это можно починить, — сказал он наконец. — Ваше тело — можно. Оно борется. Я просто помогаю. Остальное — не ко мне. Но пока я здесь, я буду помогать.
Он говорил не как святой, а как ремесленник. Это было честно. Впервые за долгое время с ней говорили честно.
После его ухода она взяла книгу. Раскрыла наугад. Взгляд упал на строки:
«На деле — дух, на деле — плоть,
На деле — смертна, смертно-плотская...»
Она закрыла книгу. Положила руку на грудь. Под ладонью стучало её сердце. Упрямое. Чужое. Живое.
Они вернули её в этот мир. Насильно. Значит, правила изменились. Она проиграла битву за тихий уход. Теперь начиналась другая война. Война за то, чтобы остаться. И остаться — не означало смириться. Остаться — означало выжить. Чтобы однажды найти способ отомстить.
Мысль об этом, тёмная и чёткая, впервые за много дней согрела её изнутри ледяным, но живительным теплом. Она сделала глубокий, осознанный вдох. Потом выдох.
Она была жива. И это был уже не факт её поражения. Это было объявление войны.