Глава вторая. Немая тишина
Время после той ночи текло странно: то сжимаясь в плотный, удушливый комок, то растягиваясь в бесконечную, липкую паутину часов. Лиза Воронцова перестала выходить из своей комнаты в особняке на Остоженке. Она отказывалась от еды, которую приносила на серебряном подносе испуганная горничная, от звонков от матери, от попыток отца поговорить «по-деловому». Она отключила телефон. Мир сузился до размеров спальни с окнами, которые она приказала занавесить плотным бархатом, выгоняя дневной свет.
Она не плакала. Слёзы казались ей теперь чем-то бесконечно далёким и наивным, как детская вера в Деда Мороза. Вместо слёз внутри поселилась густая, чёрная тишина. Тишина, в которой с болезненной, кристальной ясностью звучали только два голоса.
Голос Дениса: «Приведи себя в порядок. Ты улыбнёшься».
И голос брата: «Я… не мог».
Она могла бы ненавидеть насильников. Но их лица были стёрты в памяти, превратились в безликие маски исполнителей. Главными фигурами в её личном кошмаре были те двое. Жених, который приказал. И брат, который позволил.
Однажды дверь в её комнату открылась без стука. Вошла мать. Елена Воронцова обвела взглядом полумрак, смятую постель, нетронутый поднос.
— Довольно этих истерик, Лизавета, — её голос был ровным, как лезвие. — Ты ведёшь себя как ребёнок.
Лиза лежала, уставившись в узор на шторе, не реагируя.
— Я говорила с Денисом, — продолжила мать, садясь на краешек кресла. — Он глубоко сожалеет о той… ссоре в библиотеке. Он сказал, ты была сильно взволнована, говорила что-то непотребное, и он, желая тебя образумить, возможно, перегнул палку. Привёл каких-то своих друзей, чтобы напугать. Глупо, конечно, но молодость.
Лизу пронзила такая волна леденящего непонимания, что она на мгновение перестала дышать. Ссора. Перегнул палку. Друзья. Всё было упаковано в аккуратную, приемлемую для их круга версию. Упаковано Денисом. И мать купилась. Или сделала вид, что купилась. Потому что правда была неудобна. Потому что правда разорвала бы сделку.
— Он… тебе это… сказал? — её собственный голос прозвучал хрипло, непривычно.
— Конечно. Он джентльмен. Он взял вину на себя, чтобы не компрометировать тебя. — Мать вздохнула, делая вид, что устала от этих драм. — В свет вышли неприятные фотографии Алексея с какой-то компанией. Ему и так сейчас несладко. Отец в ярости. Нам не нужен новый скандал. Ты должна собраться. Встреча с Ракитиными-старшими через три дня. Нужно показать единство.
Лиза медленно повернула голову и посмотрела на мать. Прямо в глаза. В глазах Елены Воронцовой она не увидела ни капли сомнения, ни тени материнской интуиции, которая должна бы почуять беду. Она увидела только расчёт. Сделку. Репутацию. Лиза была не дочерью, а стороной в переговорах, которая нарушила договорённости своим неподобающим поведением.
В этот момент внутри неё что-то окончательно сломалось и… застыло. Застыло в твёрдую, как алмаз, решимость.
— Хорошо, — тихо сказала Лиза. — Я соберусь.
Мать, удовлетворённая, кивнула и вышла.
«Собраться». Да, она соберётся. Но не для того, чтобы надеть маску счастливой невесты. Она соберёт в кулак последние остатки своей воли. Волю, которая принадлежала только ей и которую у неё уже почти отняли.
На следующее утро она впервые за много дней приняла душ. Горячая вода скатывалась с её кожи, но не могла смыть ощущение грязи, въевшейся в самое нутро. Она оделась в простые, тёмные вещи. Вышла из комнаты. В холле она столкнулась с Алексеем.
Он выглядел ужасно — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Увидев её, он вздрогнул и потупил взгляд.
— Лиза… — он начал, его голос дрожал. — Я… я хотел…
Она прошла мимо, как мимо пустого места. Не замедляя шага. Её холодное, абсолютное безразличие было страшнее любой истерики, любого упрёка. Алексей остался стоять, сгорбившись, словно получил физический удар.
Лиза знала, что делает. Она отрезала его. Навсегда. В её мире больше не было брата. Был только свидетель. Сообщник.
Она направилась не в столовую, а в кабинет отца. Сергей Воронцов, за большим дубовым столом, разговаривал по телефону, но, увидев её, быстро закончил разговор.
— Лиза. Наконец-то. Мать сказала, ты пришла в себя.
— Я пришла к решению, — сказала она спокойно, садясь в кожаное кресло без приглашения. — Я не выйду замуж за Дениса Ракитина.
Отец поморщился, как от неприятного, но давно ожидаемого звука.
— Мы уже обсуждали это. Решение принято. Контракты подписаны.
— Тогда разорвите их.
— Ты понимаешь, о каких суммах идёт речь? О каких последствиях для группы? — его голос загремел. — Это не детские игры! Это не твой выбор, Лиза! Это судьба семьи!
— Моя судьба — это моя жизнь, — её голос не дрогнул. Она смотрела на отца, и в её взгляде он, наверное, впервые увидел не капризную девочку, а другого взрослого. Опасного взрослого. — И я не отдам её Денису.
— А что ты сделаешь? — с презрительной усмешкой спросил отец. — Убежишь? У тебя нет денег, которые ты могла бы снять без моего одобрения. Нет навыков. Ты ничего не умеешь, кроме как быть Воронцовой. А быть Воронцовой сейчас — значит выполнять свой долг.
Он был прав. Всё, что у неё было — имя, кров, мнимый комфорт — было частью клетки. Клетки, которую она до недавнего времени считала позолоченной, а теперь видела в ней лишь решётку.
— Я не убегу, — тихо сказала она, вставая. — Я просто откажусь. Публично. На той самой встрече с Ракитиными. Расскажу всё. Всю правду.
Отец побледнел. В его глазах мелькнул настоящий, животный страх — не за неё, а за дело всей его жизни.
— Ты сведёшь нас с ума! Ты уничтожишь всё! После этого тебя выставят сумасшедшей. Запрут в клинику. Ты понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Лиза. И вышла из кабинета.
Она вернулась в свою комнату. Теперь у неё был план. Неумелый, отчаянный, но план. Угроза. Шантаж. Она будет шантажировать собственную семью угрозой скандала, чтобы вырвать себе свободу. Это было грязно. Это было по-ихнему. И это было единственное, что могло сработать в их мире.
Но по дороге в спальню она заглянула в открытую дверь гостиной. На огромном экране телевизора с утреннего светского канала улыбалась ведущая. Мелькнули кадры: её отец жал руку отцу Дениса. Затем — снимок Алексея, выходящего из какого-то ночного клуба в сомнительной компании. Диктор с придыханием говорил о «лёгких ветрах, сотрясающих империю Воронцовых», о «бунте молодого наследника».
Её брат, пытавшийся забыться. Её отец, спасающий лицо. И она, пешка, которую пытаются принести в жертву, чтобы стабилизировать доску.
Она вошла в спальню, закрыла дверь. Подошла к своему туалетному столику. В одном из ящиков, среди кистей для макияжа и флаконов, лежал маленький, почти забытый блистер. Сильные снотворные. Их выписывали год назад, когда у неё после первых давлений о помолвке началась бессонница. «Прими полтаблетки, только в крайнем случае», — сказал тогда домашний врач.
Она взяла блистер в руки. Маленькие, белые таблетки. Тихие, бесповоротные ключи.
Мысль о шантаже, о борьбе вдруг показалась ей бесконечно утомительной, чужой, проигрышной. Она устала. Она была так бесконечно, космически устала от этой борьбы, в которой все — враги. Даже собственное тело теперь казалось ей предателем, заражённым воспоминаниями, чужими прикосновениями.
Чтобы шантажировать, нужны силы. Чтобы бороться — нужна надежда. А у неё не осталось ни того, ни другого. Осталась только эта густая, беззвучная тишина, звавшая за собой. В ней не было боли. В ней было обещание покоя. Окончательного, вечного.
Она высыпала таблетки на ладонь. Их было много. Достаточно.
Она посмотрела на своё отражение в зеркале. Пустые глаза. Лицо незнакомки.
Она подумала о родителях, которые предпочтут объявить её сумасшедшей, лишь бы не пострадала сделка. О Денисе, который, наверное, усмехнётся. Об Алексее, который, возможно, наконец почувствует облегчение.
Не было даже горечи. Было лишь принятие.
Она поднесла ладонь ко рту. Сделала первый глоток воды, чтобы проглотить горсть белых зёрен безволия.
Это был не крик о помощи. Это был последний, безмолвный приговор всему её миру. Единственный акт свободы, который ей оставался. Свободы уйти.