Часть 1
Слова Тамары Ивановны повисли в воздухе тяжелым, отравленным туманом. «Поговорить. С глазу на глаз». Это был не компромисс, а ловушка. Катя это знала. Но она также знала, что отступать нельзя. Полиция ушла, оставив после себя хрупкое перемирие, основанное на страхе перед законом. Теперь предстояла битва без свидетелей и без протоколов.
— Хорошо, — кивнула Катя. — Войдем в спальню.
Она прошла первой, давая понять, кто ведет на эту территорию. Тамара Ивановна проследовала за ней, закрыв дверь с тихим, но многозначительным щелчком. В комнате пахло ее духами — терпкими, чужими.
Свекровь не стала садиться. Она стояла посреди комнаты, выпрямившись, будто перед строем, и смотрела на Катю оценивающе, как на вещь, которая внезапно оказалась бракованной.
— Ты думаешь, ты сильная? — начала она без предисловий. — Ты думаешь, закон на твоей стороне? Закон — для чужих. А семья живет по другим правилам. Правилам долга и уважения к старшим.
— Уважение нужно заслужить, — тихо ответила Катя, оставаясь у кровати. — Запугиванием, воровством и ложью — не заслужить.
— Воровство? — Тамара Ивановна фыркнула. — Ты сама все украла! Ты украла моего сына! Вырвала его из семьи, поселила тут, в этой своей берлоге, и думала, что он твой навеки? Он наша кровь. Кровь всегда возвращается к своему истоку. А ты… ты просто временная попутчица.
Катя почувствовала, как старые, глубоко зарытые крючки стыда и неуверенности пытаются зацепиться за нее. Она вдохнула, вспомнив холодный свет свидетельства, которого сейчас физически не было, но которое существовало в мире закона.
— Я не собираюсь спорить о праве на Андрея. Он взрослый человек и сделал свой выбор. Сначала — в мою пользу, сейчас — в вашу. Но эта квартира — не его. Она моя. И вы здесь — незваные гости, срок пребывания которых истек.
— И что ты сделаешь? — Тамара Ивановна сделала шаг вперед, и ее голос стал шепотом, полным ядовитого шипения. — Вызовешь полицию еще раз? Они помашут бумажками и уйдут. Подашь в суд? Это месяцы, Катя. Месяцы, в течение которых мы будем здесь жить. А ты знаешь, как можно сделать жизнь невыносимой? Не угрозами. Не криками. Мелкими, ежедневными капельками яда. Забытый мусор под твоей дверью. Случайно испорченная вещь Софии. Шепоток Андрею на ночь о том, какая ты жестокая, какая ты плохая мать, раз ломаешь семью… Ты думаешь, он выдержит? Он уже трещит по швам. Еще немного — и он сам попросит тебя уйти. Ради покоя. А ты останешься одна. С ипотекой, с судами, с репутацией истерички. И где твой закон тогда?
Катя слушала, и ей стало физически холодно. Это не была истерика Сергея. Это был расчетливый, холодный план настоящего командира оккупационных сил. Она понимала, что Тамара Ивановна не блефует. Она описала именно ту тактику, которую они, скорее всего, и будут применять, если останутся. Война на истощение. Война, где у Кати одна крепость, а у них — неисчерпаемый запас мелкой, бытовой грязи и влияние на слабого человека.
И тогда Катя решила сыграть ва-банк. Она посмотрела свекрови прямо в глаза.
— Вы правы. Вы можете все это сделать. И, возможно, даже добьетесь своего. Но прежде чем вы начнете, я хочу, чтобы вы кое-что увидели.
Она взяла свой ноутбук с тумбочки, открыла его и запустила файл. На экране появилась фотография — та самая, с новой кухней Ирины и Сергея. Потом другая — общий вид их гостиной. Третья — скриншот переписки в семейном чате (его Катя нашла, когда однажды разблокировала планшет Андрея, чтобы показать Софие мультик), где Ирина хвасталась новыми шторами, а Ольга спрашивала, не тесно ли им в деревне.
— У вас нет «ремонта». У вас есть новый дом, — сказала Катя, переключая слайды. — У вас нет «крайней нужды». У вас есть желание пожить за чужой счет. И у меня есть все эти доказательства. Не только для суда о выселении. Для суда о мошенничестве. Вы вселились под ложным предлогом, потребляли коммунальные услуги, заставляли меня нести расходы. Это статья 159 УК РФ. Небольшая, но очень неприятная. Особенно для Сергея, у которого, как я слышала, уже были проблемы с законом в молодости. И для Ольги — органы опеки очень не любят матерей, которые могут быть привлечены к уголовной ответственности.
Лицо Тамары Ивановны стало абсолютно бесстрастным, маской. Но ее глаза, эти холодные, змеиные глаза, сузились.
— Ты bluffешь.
— Проверьте, — парировала Катя, закрывая ноутбук. — Вы украли бумагу. Я собрала цифровые доказательства. Они уже у моего адвоката и в облачном хранилище. Вы не выиграете войну на истощение, Тамара Ивановна. Потому что у вас есть то, что можно потерять. Ваш отремонтированный рай в деревне. Спокойная старость. Репутация в той деревне. А что у меня? У меня уже отняли мужа, покой и чувство безопасности. Мне терять нечего. И поэтому я пойду до конца. Не до выселения. До уголовного дела. До позора. Я сожгу все мосты, и вас в том числе.
Она сделала паузу, давая словам осесть.
— Или... вы возвращаете мое свидетельство. Сегодня. И в течение трех дней, а не семи, как в уведомлении, вы покидаете эту квартиру. Все. Без исключений. Взамен я не передаю собранные материалы в полицию. Мы просто перестаем быть семьей. Вы возвращаетесь в свою «крепость». И мы забываем дорогу друг к другу. Навсегда.
Комната погрузилась в тишину. Сквозь дверь доносился сдержанный гул голосов — остальные ждали исхода этой дуэли. Тамара Ивановна смотрела в окно, на серое осеннее небо. Все ее рычаги давления — жалость, долг, угроза испортить жизнь — разбивались о железную решимость и подготовленность противника. Она просчитала слабость Кати, но не просчитала ее силу, рожденную отчаянием.
— Три дня... — наконец прошептала она, больше не глядя на Катю. — Это невозможно. Нужно найти куда...
— Не ваша проблема, — холодно прервала ее Катя. — Вы нашли, куда приехать без предупреждения. Найдете, куда уехать. Хоть в свою отремонтированную деревню. Хоть в отель. На мои деньги, кстати, которые ваш сын вам переводил. У вас есть ресурсы.
Тамара Ивановна медленно, будто со скрипом, повернула голову. Ее взгляд был пустым, побежденным.
— Документ... он в моей сумке. В кабинете.
— Принесите, — приказала Катя, не прося, а требуя.
Минуту спустя Тамара Ивановна вернулась, держа в руках знакомый зеленый бланк. Она протянула его Кате, не глядя. Тот взяла его, проверила номер, подпись. Подлинник. Сердце екнуло от дикого облегчения, но она не подала вида.
— Хорошо, — сказала Катя, кладя свидетельство в сейф-шкатулку на полке, которую тут же закрыла на ключ. — Отсчет начинается сейчас. Завтра к вечеру я хочу видеть упакованные чемоданы и активные поиски жилья. Послезавтра — начало вывоза вещей. На четвертый день, утром, я меняю замки. Если к тому моменту здесь будет хоть одна ваша вещь, я вынесу ее на лестничную клетку и отправляю материалы в полицию. Всё ясно?
Тамара Ивановна кивнула, один раз, резко. Без слов она развернулась и вышла из комнаты. Ее осанка, всегда такая царственная, слегка согнулась.
Катя опустилась на кровать, и ее вдруг затрясло. Не от страха, а от колоссальной нервной разрядки. Первый этап был выигран. Но впереди было самое сложное — три дня в осажденной крепости, где враг, получивший приказ об отступлении, был особенно опасен.
Следующие три дня квартира напоминала муравейник, потревоженный палкой. Хаос сменился лихорадочной, злой суетой. Теперь звуки были другими: хлопанье крышек чемоданов, спор из-за того, чья это кофта, нервные звонки по телефону. Ирина и Сергей, поняв, что мать капитулировала, бушевали, но уже тише, украдкой. Их ярость была направлена не на Катю, а друг на друга и на обстоятельства. Они злились, что их комфортная, бесплатная жизнь так внезапно закончилась.
Андрей стал призраком. Он молча наблюдал за сбором своего клана, его лицо было похоже на маску страдающего человека. Он пытался поговорить с Катей один раз, вечером второго дня.
— Неужели нельзя было как-то иначе? — спросил он тусклым голосом, стоя в дверях спальни, где Катя укладывала Софию спать.
— Ты мог предложить «иначе» в любой момент за последние два месяца, — не оборачиваясь, ответила она. — Ты молчал. Ты выбрал их. Сейчас просто наступают последствия твоего выбора.
— Я… я не знал, что все зайдет так далеко.
— Это и есть самое страшное, Андрей. Ты не знал. Ты не видел. Ты не хотел видеть.
Он постоял еще немного, потом ушел. Катя поняла, что в его «не знал» не было раскаяния. Была лишь жалость к себе и растерянность слабого человека, которого лишили удобной роли посредника.
На третий день начался вывоз вещей. Приехал грузовик, нанятый, судя по всему, на те самые «переведенные» деньги. Катя с Софией ушли на целый день — в парк, в кафе, в кино. Она не хотела, чтобы дочь видела эту грязную, убогую церемонию распада. Когда они вернулись вечером, квартира была полупустой. Пропали чемоданы из гостиной, исчезли баночки Ирины из ванной, освободился кабинет. В воздухе висела пыль и запах чужих духов, но уже чувствовалось, что это — запах уходящих.
В комнате Софии стояла разобранная кроватка, прислоненная к стене, как и в первый день. Катя провела рукой по спинке кровати. Завтра она соберет ее. Завтра все вернется на свои места.
Последнее утро, четвертое, наступило серое и дождливое. Катя проснулась в шесть, еще до всех. Она накрыла на кухне на одного человека — для себя. Приготовила кашу для Софии. В семь из кабинета вышли Тамара Ивановна и Виктор Петрович с дорожными сумками. Они молча прошли к выходу. Свекровь на пороге обернулась. Ее взгляд скользнул по Кате, по кухне, по всей этой жизни, от которой они были теперь отрезаны.
— Ты останешься одна, — сказала она негромко, но четко. Это было не проклятие, а констатация. Ее последняя карта.
— Это лучше, чем быть с вами, — так же тихо ответила Катя.
Тамара Ивановна дернула плечом и вышла. За ней, не прощаясь, ушел Виктор Петрович.
Следом потянулись остальные. Ольга с детьми, суетливая и плачущая. Ирина, с ненавидящим взглядом. Сергей, тяжело ступая, бросил на Катю последний свирепый взгляд и хлопнул дверью так, что задрожали стены.
В квартире воцарилась неестественная, оглушительная тишина. Шум, ставший за два месяца фоном, исчез, и эта тишина звенела в ушах. Катя обошла пустые комнаты. В гостиной на диване лежала забытая детская варежка. В ванной на полу — чужой волос. В кабинете пахло чужим табаком. Они ушли, но следы их присутствия, как шрамы, остались повсюду.
Ключ повернулся в замке в полдень. Вошел Андрей. Он пришел с работы за своими вещами. У него был один большой спортивный чехол. Он молча прошел в спальню и начал складывать одежду, документы, ноутбук.
Катя сидела на кухне и пила остывший кофе. Она слышала звуки из спальни — скрип ящиков, шаги. Она не пошла туда. Не было ничего, что нужно было сказать.
Через двадцать минут он вышел с набитым чехлом. Он остановился в дверном проеме.
— Я пока поживу у Сергея. В деревне, — пробормотал он.
Катя кивнула.
— Я подам на развод, — сказала она просто. — Через неделю, когда все уляжется. Мой адвокат свяжется с тобой.
Он сжал губы, в его глазах мелькнула тень той боли, которая, возможно, была настоящей.
— А София?
— Ты будешь видеться с ней. По решению суда. И по ее желанию. Если она захочет.
Он кивнул, потупив взгляд. Потом поднял голову, и в его взгляде было что-то от того Андрея, которого она когда-то любила — растерянное, несчастное.
— Прости, — выдохнул он.
Это было слишком поздно и слишком мало. Эти слова уже ничего не весили.
— Прощай, Андрей, — сказала Катя, и в ее голосе не было ни злобы, ни боли. Только усталая констатация факта.
Он постоял еще мгновение, словно надеясь на что-то, но ничего не последовало. Тогда он развернулся, открыл дверь и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Не с хлопком, как у Сергея. С тихим, окончательным щелчком, ставящим точку.
Прошел месяц. Первый снег, тихий и пушистый, укутал город, стирая грязь и следы осени.
В квартире снова пахло кофе и ванилью из духов Кати, а не чужими парфюмами. Комната Софии была собрана, игрушки лежали в ящиках, рисунки висели на стенах. В кабинете стоял чистый стол, на нем — ноутбук, микрофон и чашка с остывшим чаем. Катя работала над новым выпуском для блога. О том, как вернуть себе дом.
София, сидя на полу в гостиной, строила замок из кубиков. Тишину нарушал только щелчок клавиатуры, детское бормотание и тихая музыка из колонки.
Иногда по вечерам Катя ловила себя на том, что прислушивается — к шагам в коридоре, к голосам за стеной. Старая тревога, как фантомная боль. Но шаги были только соседские, а голоса — из телевизора.
Она подала на развод. Процесс шел медленно, но неотвратимо. Андрей звонил иногда, справиться о Софии. Разговор был коротким, деловым. Больше он не упоминал о «семье». Его семья теперь была там, в деревне, в своей «крепости».
Однажды, вытирая пыль на верхней полке в прихожей, Катя нашла ту самую коробку с игрушками Софии, затолканную туда в первый день вторжения. Она сняла ее, открыла. Там лежала плюшевая зайка, которую София считала пропавшей. Девочка обрадовалась, как старому другу.
Катя взяла коробку, чтобы отнести в комнату, и из нее выпал маленький, смятый листок. Детский рисунок. На нем была изображена большая, желтая, как солнце, квартира, и в ней — три фигурки: мама, папа и маленькая девочка. Все улыбаются. Подпись кривыми буквами: «Моя семья». Рисунок был сделан за неделю до того субботнего утра.
Катя долго смотрела на него, сидя на полу в пустом, тихом коридоре. Потом аккуратно сложила листок и убрала его в свою шкатулку, ту самую, где лежало свидетельство на квартиру. Не как память о счастье. Как карта страны, которой больше не существует.
Она встала, подошла к окну. Снег кружился в свете фонарей, застилая следы на тротуарах, даря миру вторую, чистую белизну.
Война была окончена. Ее крепость отбита. Цена оказалась высока — почти все, что она считала семьей, осталось там, на поле боя. Но крепость стояла. И внутри ее стен, под вой метели за окном, начиналась новая, непривычно тихая жизнь. Жизнь, в которой пока было много пустого пространства и звонкой тишины. Но это было ее пространство. И ее тишина.
И этого, как поняла Катя, глядя на огоньки в окнах напротив, пока было достаточно. Чтобы отдышаться. Чтобы начать все сначала. Одна, но на своей земле.