Тот самый крик прозвучал, как удар хлыста по спящей, уютной тишине субботнего утра.
— Вставай и убирай! Мама не будет в свинарнике сидеть!
Катя, уже проснувшаяся и тихо варившая кофе на кухне, вздрогнула от неожиданности. Это был голос ее мужа, Андрея, но тон — грубый, раздраженный, чужой. Они не ссорились с вечера. Она молча посмотрела на часы: восемь утра. Что он вообще делает в прихожей в такое время? И зачем убирать? Она как раз собиралась, пока София спит.
Прежде чем она успела сделать шаг, в квартире раздался настойчивый, длинный звонок в дверь. Не один короткий «тук-тук», а именно звонок, как будто кто-то уже давно ждет и теряет терпение.
Сердце Кати неприятно дрогнуло. Андрей, бормоча что-то себе под нос, тяжелыми шагами направился открывать.
Катя вышла из кухни в коридор как раз в тот момент, когда дверь распахнулась. И мир, который еще минуту назад был понятен и ограничен стенами их трешки, рухнул, раздавленный потоком людей, голосов и чужого багажа.
На пороге, словно десант, высадилась вся семья ее мужа.
Первой, не дожидаясь приглашения, широким уверенным жестом раздвигая пространство, вошла Тамара Ивановна, свекровь. За ней, перешагивая через порог с деловым видом, — брат Андрея Сергей и его жена Ирина, которая с ходу окинула прихожую оценивающим, хозяйским взглядом. Следом, суетливо и с извиняющейся улыбкой, втиснулась сестра Ольга, держа за руки двух сонных детей. Замыкал шествие отец Андрея, Виктор Петрович, молча неся тяжелую сумку.
В тесном коридоре вдруг стало нечем дышать. Воздух наполнился запахом чужих духов, поезда и мокрого осеннего пальто.
— Ну, вот и мы! — провозгласила Тамара Ивановна, снимая кашне и не глядя на Катю, как будто та была частью интерьера. — Не ждали, поди?
Катя замерла, прижавшись спиной к косяку кухонной двери. Она машинально поправила халат, чувствуя себя неподготовленной, застигнутой врасплох в самом уязвимом виде. Ее взгляд метнулся к Андрею, ища объяснения. Но он избегал ее глаз, озабоченно помогая Сергею внести два больших дорожных чемодана.
— Андрей… что происходит? — наконец выдохнула она, и ее тихий голос потонул в общем гуле.
— Что, что, — отозвался муж, все еще не глядя на нее. — Родня приехала. Пожить немного. У Сергея с Ирой в деревне ремонт, крыша течет, жить негде. Оле с детьми тоже пока деваться некуза, съемную квартиру освободить надо было срочно. Ну, мы и решили… всех тут приютить. Места много.
Он произнес это скороговоркой, словно оправдываясь не перед ней, а перед кем-то невидимым. В его тоне звучала раздраженная обреченность, как будто это было стихийное бедствие, которое невозможно предотвратить, и теперь нужно просто расчищать завалы.
— На неделю? — прошептала Катя, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Ее мозг отказывался воспринимать масштаб вторжения. Их же шестеро. Плюс они втроем. Девять человек в трехкомнатной квартире.
— Ну, на сколько получится, — бросила Ирина, уже проходя в зал и рассматривая книги на полке. — Пока свой угол не приведем в порядок. Не прогоните же родню?
Она улыбнулась, но в ее глазах не было ни капли сомнения, что их тут действительно могут попросить уйти.
Тамара Ивановна, тем временем, скинула пальто прямо на вешалку Кати, поверх ее осенней куртки, и двинулась осваивать территорию.
— Ой, деточки мои, замерзли, наверное, — запричитала она, обращаясь к внукам Ольги. — Катя, ты нам чайку-то сделай, с дороги. Да покрепче. И завтрак что ли, легкий. Мы с пяти утра в пути.
Это не было просьбой. Это было мягким, но непререкаемым распоряжением.
Катя, все еще в ступоре, кивнула и автоматически направилась на кухню. Ее мысли путались. День рождения. Тихий ужин при свечах, который она планировала. Смех Софии. Идиллия, которую она выстроила за пять лет жизни здесь, после смерти родителей, рассыпалась за три минуты под натиском чужой, самоуверенной воли.
Со стороны ванной послышался шум. Катя выглянула и увидела, как Ирина, не спрашивая ни у кого разрешения, расставляет на полочке свои баночки с дорогой косметикой. Одна из них, большая, с золотой крышкой, грубо потеснила маленькую, любимую баночку с кремом ее дочери Софии, которая стояла там с самого рождения девочки. Простой, бытовой жест, который резанул Катю острее любых слов. Это было не просто вторжение в пространство. Это было символическое замещение. Вытеснение.
Она вернулась к плите, машинально ставя чайник. Из зала доносился громкий смех Сергея и голос Андрея, который наконец-то зазвучал оживленно, почти радостно. Он смеялся вместе со всеми. В этом смехе не было ни капли той напряженности, которую чувствовала она.
Через полчаса хаос немного упорядочился. Чемоданы стояли грудой в центре гостиной, создавая ощущение временного лагеря. Катя, молча, разливала чай по кружкам. Андрей подошел к ней, наливая себе воды.
— Ты чего такая кислая? — тихо, но с упреком спросил он. — Людям помочь надо. Родня. Неудобно было отказывать.
— Ты мог хотя бы предупредить! — вырвалось у Кати шепотом, полным обиды и бессилия. — Хоть одним звонком! Я даже постельного белья лишнего не приготовила, продуктов…
— Разберемся, — отрезал он, отводя взгляд. — Подумаешь, трагедия. Пару недель — и разъедутся.
Он взял стакан и быстро ушел в зал, к своим. Катя осталась одна на крохотной кухне, слушая гул голосов из своей же гостиной. Она чувствовала себя не хозяйкой, а незваной гостьей, прислугой на собственной кухне.
Вдруг из комнаты, где спала София, послышался испуганный детский плач. Дверь распахнулась, и на пороге появилась растерянная пятилетняя девочка в пижамке, протирая глаза.
— Мама? Что за шум?
Но прежде чем Катя успела ответить, в коридоре появилась Тамара Ивановна. Она окинула маленькую комнату, детские рисунки на стенах, кровать с балдахином, ящики с игрушками, долгим, изучающим взглядом.
— А вот эту комнату мы, пожалуй, переставим, — громко, на всю квартиру, заявила она, поворачиваясь к Сергею. — Серёж, глянь, тут окно на юг, тебе с Ирой будет светлее. А дитё малое — оно и в большой комнате с родителями поспит, невелика беда.
В квартире воцарилась на секунду тишина. Даже София перестала плакать, широко раскрыв глаза от непонимания.
Катя замерла, сжимая в руке теплую кружку. Все звуки отступили. Она видела только улыбающееся, самодовольное лицо свекрови и спину своего мужа в дверном проеме, которая не сделала ни малейшего движения, чтобы возразить.
В этот момент она с пугающей ясностью осознала простую, чудовищную истину. Это не был визит. Это был захват. И самое страшное было то, что единственный человек, от которого она ждала защиты, уже перешел на сторону захватчиков.
ГНеделя, о которой говорил Андрей, растянулась в бесконечную череду одинаковых, выматывающих дней. Первоначальный шок у Кати сменился тупой, автоматической покорностью, как у загнанного животного, которое не видит выхода из клетки.
Квартира превратилась в проходной двор и общежитие. Распорядок дня, раньше подчиненный ритмам маленькой Софии и работе Кати над блогом, был полностью уничтожен. Теперь его диктовали чужие привычки и потребности.
Комнаты распределились само собой, без единого совещания. Сергей с Ириной без лишних слов заняли комнату Софии. Детскую кроватку разобрали и прислонили к стене в коридоре, а игрушки сгрузили в большую коробку, которую затолкали на верхнюю полку шкафа в прихожей, «чтобы не мешались под ногами». Ольга с двумя детьми устроилась в гостиной на раскладном диване. Тамара Ивановна и Виктор Петрович водворились в кабинете, где стоял Катин рабочий стол с компьютером. Стол теперь был завален их вещами, а ноутбук Кати, ее блокноты и микрофон оказались бережно, но твердо перемещены на верхнюю полку в кладовку.
Сама Катя с Андреем и Софией ночевали в своей спальне. Но и днем это было единственное место, куда она могла уйти, чтобы просто перевести дух. Да и то ненадолго.
Ее роль определилась так же быстро и безоговорочно, как и расселение. Из хозяйки и жены она превратилась в бесплатную прислугу, повара и уборщицу для вновь образовавшейся коммуналки.
Каждое утро начиналось с одного и того же. Еще затемно, часов в шесть, она слышала, как в ванной скрипит кран и громко разговаривает Сергей. Потом на кухне грохотала кастрюлями Ирина, разогревая что-то на завтрак только для себя и мужа. Она никогда не спрашивала, не нужно ли Кате или ребенку. В восемь поднималась Ольга и начинала суетливо собирать детей в сад, вечно что-то теряя и причитая. К девяти на кухне восседала Тамара Ивановна с неизменной чашкой крепкого чая, давая Кате указания на день.
— Кать, ты сегодня суп свари погуще, Сергей жидкое не любит. И мяса туда положить побольше, мужчине силы нужны.
—Кстати, в ванной мыльницы пустые. Купишь, да? И туалетную бумагу, хорошую, мягкую, не ту дешевку.
—После обеда квартиру надо бы пропылесосить. Дети печенье крошат, на ковре уже следы.
Андрей в этой новой реальности стал призраком. Он уходил на работу раньше всех, а возвращался затемно, часто уже поужинав «с клиентами». Он погрузился в молчаливое, удобное для всех отрешение. Когда Катя, улучив редкую минуту наедине в спальне вечером, пыталась заговорить, он отмахивался.
— Терпи, Кать. Не вечно же это будет. Создают неудобства, ну, а что поделаешь? Родня. Не выгонять же.
— Но они даже за продукты не платят! — шипела Катя, стараясь не кричать, чтобы не разбудить Софию. — Я вчера на пять тысяч сходила! И Ирина мою дорогую пасту съела, которую я из интернет-магазина заказывала!
— Ну, съела и съела, — раздраженно бурчал он, утыкаясь в телефон. — Купишь еще. У тебя же на блоге деньги есть. Не скупердяйничай.
Он не слышал ее. Вернее, слышал, но воспринимал как фоновый шум, как каприз. Его мир сузился до офиса и дивана в захваченной гостиной, где он мог посидеть с отцом и братом, посмотреть футбол. Ему было удобно. Его кормили, за ним убирали, его родные были рядом. Остальное его не волновало.
Кульминацией стала сцена за ужином в конце той самой первой недели. Катя, смертельно уставшая, поставила на стол большую кастрюлю с макаронами по-флотски и салат. Она готовила втрое больше обычного, и это отнимало все силы. София капризничала, не желая есть.
Тамара Ивановна, положив себе щедрую порцию, поковырялась вилкой и тяжело вздохнула.
— Катя, деточка, ты же дома сидишь, блогерша. У тебя время свободное есть. Могла бы и покушать нам приготовить получше, а не просто макароны с фаршем. Мужчинам после работы питание нужно, сбалансированное. Да и детям полезнее что-то домашнее, тушеное.
В горле у Кати встал ком. Она посмотрела на свои руки, покрасневшие от воды и чистки овощей.
— Я… я старалась, — тихо сказала она.
— Стараться мало, надо с душой, — не отступала свекровь. — И кстати, завтра Ольге на собеседование идти, она тебя просила за детишками присмотреть после садика. Ты, я посмотрю, всё равно никуда не ходишь.
Это было сказано так, словно Катина работа, ее блог, который приносил пусть небольшой, но стабильный доход, был просто баловством, глупым сидением в интернете.
— У меня тоже работа, — попыталась возразить Катя, но голос дрогнул. — У меня в среду дедлайн, статья…
— Какая еще статья? — фыркнул Сергей, не отрываясь от тарелки. — Ты дома сидишь. Посидишь с племянниками, дело житейское. Не царская ты особа, чтобы помогать родне отказываться.
Андрей, сидевший напротив, уткнулся в тарелку. Он не сказал ни слова в защиту жены. Его молчание было громче любого крика. Оно было соучастием.
В тот вечер Катя не могла уснуть. Рядом похрапывал Андрей. Из гостиной доносился звук телевизора — Сергей смотрел боевик. Воздух в спальне был спертым, пахнущим чужим домом.
Она думала о словах Сергея. «Не царская особа». Ей вдруг стало ясно, что они все — и Тамара Ивановна с ее указаниями, и Ирина с ее молчаливым захватом пространства, и Ольга с вечными просьбами, и даже Андрей с его пассивностью — смотрят на нее сверху вниз. Она для них не личность, не жена и мать, не хозяйка этого жилья. Она — функция. Удобный ресурс. Тот, кто всегда должен, потому что «сидит дома» и у кого «есть время». Потому что она моложе. Потому что она одна против их клана.
Их наглость была не агрессивной, а бытовой, повседневной, как эта плитка на кухне. Они даже не считали, что делают что-то из ряда вон. Они просто жили, удобно устроившись за ее счет, искренне полагая, что так и должно быть. Что она обязана разделить с ними всё: дом, еду, время, силы. А ее право на личное пространство, на уважение, на тишину и порядок в своем доме — это и есть «царские замашки», от которых ее надо мягко, но твердо излечить.
На следующее утро, пока все еще спали, Катя вышла на кухню, чтобы в тишине выпить чашку кофе. На столе лежал чей-то забытый телефон. Это был старый смартфон Сергея, который он использовал как вторую, рабочую симку. Экран был не заблокирован.
Почему-то сердце Кати забилось чаще. Она украдкой взглянула на дверь в коридор. Никого. Движением, почти не контролируемым сознанием, она потянулась к телефону и тапком коснулась иконки фотогалереи.
Последние фото были сделаны на прошлых выходных. Ирина в ярком халате на фоне… абсолютно новой, сияющей кухни. Современные фасады, новая техника, модный фартук. Следующее фото — Сергей с довольной улыбкой устанавливает вытяжку. Еще одно — общий план уютной, чистой гостиной в том же доме, никаких следов ремонта, только новенький диван.
Под последним фото стояла дата — вчерашний день. И подпись-хештег от Ирины: #нашакрепость #свойугол #мечтысбываются.
Легкая дрожь пробежала по рукам Кати. Она быстро положила телефон обратно точно в то же положение.
«Ремонт. Крыша течет. Жить негде», — пронеслись в голове слова Андрея.
Ложь. Это была откровенная, наглая, спокойная ложь. Они не бежали от ремонта. Они его только что завершили. У них был свой, прекрасный, отремонтированный дом. Их «трудная жизненная ситуация» была фарсом.
Значит, они приехали сюда не вынужденно. Они приехали, потому что захотели. Потому что здесь удобно, бесплатно и их кормят. И, судя по хештегу «мечты сбываются», они и не собирались уезжать в обозримом будущем.
Катя медленно допила холодный кофе. Чувство жертвы и растерянности внутри нее стало медленно, градус за градусом, превращаться в нечто новое. В холодную, ясную, беспощадную ярость. Теперь она знала. Это была не нелепая ситуация. Это была война. И первым выстрелом в этой войне была не их внезапная явка, а вот эта маленькая, беззаботная фотография. Их крепость была отстроена. А ее крепость — захвачена.
Ощущение ярости, холодной и точной, не покидало Катю весь день. Оно стало ее щитом. Каждое новое указание Тамары Ивановны, каждый бардак, оставленный детьми Ольги на полу в гостиной, каждый взгляд Ирины, оценивающе скользящий по ее вещам, — всё это теперь не ранило, а лишь подтверждало ее правоту. Они враги. И с врагами, как она начинала понимать, нельзя договариваться. Нужна стратегия.
Мысль о фото новой кухни горела в ее сознании, как сигнальный огонь. Но одного фото мало. Его легко списать на шутку, на старую фотографию. Нужны факты, железобетонные и неопровержимые. И нужно понимание, что делать дальше. В ее голове крутилось лишь одно имя — Марина. Подруга со старших курсов университета, юрист, работавшая в сфере жилищного права. Они не виделись полгода, но иногда переписывались. Катя всегда восхищалась ее острым умом и бесстрашием.
На следующий день, выбрав момент, когда Андрей был на работе, а остальные разбрелись по своим делам — Тамара Ивановна с Виктором Петровичем ушли на рынок, Сергей и Ирина объявили, что едут «по делам», Ольга увела детей в поликлинику, — Катя, дрожащими руками, набрала номер.
— Марин, привет, это Катя. Мне срочно нужен твой совет. Как юриста. Можно я к тебе заеду? Или ты ко мне? Только… у меня дома сейчас ад.
Голос Марины в трубке прозвучал настороженно, но без колебаний:
— Ад — это по моей части. Я через час освобождаюсь. Буду у тебя. Держись.
Это «держись» заставило Катю расплакаться от облегчения. Кто-то был на ее стороне.
Ровно через час прозвенел звонок. Катя, вытирая руки о фартук, бросилась открывать. На пороге стояла Марина — подтянутая, в строгом деловом костюме, с тонким портфелем в руке. Ее профессиональный взгляд мгновенно оценил ситуацию: груду чужой обуви в прихожей, чемодан в углу, доносящиеся с кухни звуки включенного телевизора (Тамара Ивановна и Виктор Петрович, оказывается, уже вернулись).
— Проходи, — смущенно прошептала Катя. — Извини за… бардак.
— Ты извиняешься за свой дом? — тихо, но отчетливо произнесла Марина, шагая внутрь. — Это симптоматично.
Они прошли на кухню. Тамара Ивановна, сидевшая за столом с газетой, медленно подняла на них глаза. Ее взгляд, холодный и изучающий, скользнул по Марине с ног до головы.
— Гостья? — спросила она, не здороваясь.
— Подруга, — коротко ответила Катя, наливая воду в чайник.
— Ну, садитесь, раз пришли, — сказала свекровь, делая вид, что уступает свое пространство. Но она не ушла. Она осталась сидеть, демонстративно перелистывая страницы газеты, всем своим видом показывая, что это ее территория и она контролирует ситуацию.
Марина не стала садиться. Она обвела взглядом кухню: на столешнице стояли чужие кружки с недопитым чаем, в раковине гора немытой посуды, на столе — остатки утренней еды. Она посмотрела на Катю, которая суетливо пыталась освободить хоть один стул.
— Катя, можно поговорить в комнате? — спокойно спросила Марина.
— Да, конечно, пройдем…
— А что такого секретного, что на кухне нельзя? — вдруг вмешалась Тамара Ивановна, отложив газету. — Мы же семья, своих секретов не держим.
Именно в этот момент с грохотом открылась входная дверь. Вернулись Сергей с Ириной. Они были в отличном настроении, неся пакеты из магазина электроники.
— Всё, брат, теперь будем в обнимку с новым теликом жить! — весело крикнул Сергей, не замечая сначала Марину. — Установим в гостиной, старый на кухню кинем… О, а у нас гостья?
Ситуация накалялась молниеносно. Марина, не меняя выражения лица, повернулась к Кате.
— Твоя комната здесь? Пойдем.
Они двинулись в сторону спальни, но путь им преградил Сергей, по-хозяйски развалившись в дверном проеме.
— Не спеши, сестренка. Ты нам хоть представь свою подружку. А то какие-то секретные совещания в доме завелись.
Катя чувствовала, как ее бросает в жар от бессилия и стыда. Марина, однако, сделала шаг вперед.
— Марина. Коллега Кати, — сказала она ровным, ледяным тоном, смотря прямо на Сергея. — А вы, я так понимаю, временно проживающие? Прописка здесь есть?
Вопрос повис в воздухе, как пощечина. На кухне воцарилась тишина. Даже Тамара Ивановна перестала шелестеть газетой.
— Какая еще прописка? — зарычал Сергей, выпрямляясь. — Брат мой здесь прописан, ясно? А где брат, там и я, и мать, и вся семья. Это наш семейный дом!
— С юридической точки зрения, — не повышая голоса, продолжила Марина, — квартира является частной собственностью. Основанием для вселения третьих лиц является либо договор, либо решение суда. У вас есть что-то из этого?
Лицо Сергея побагровело.
— Ты кто такая, чтобы тут законы цитировать? Пока мой брат тут живет, я имею право! Мы кровь от крови! А ты, дорогуша, не суй свой длинный нос в наши семейные дела!
— Ваши семейные дела, — парировала Марина, — привели к нарушению прав собственника и, судя по всему, созданию невыносимых условий для проживания. Это уже не семейные дела. Это вопросы для полиции и суда.
Слово «полиция» сработало, как красная тряпка. Из кухни вышла Тамара Ивановна, ее лицо было искажено холодной яростью.
— Полиция? Суд? — прошипела она, обращаясь уже не к Марине, а к Кате. — Это ты, значит, нам такие штучки готовишь? В суд на родню подать? Да как ты смеешь! Мы тебе не чужие! Мы тебе семья! Мы в беде, а ты вместо помощи — полицию? Да ты бессовестная!
Катя молчала, сжимая кулаки. Она боялась, что голос подведет.
— Екатерина никуда пока не подает, — спокойно сказала Марина, выступая щитом. — Она выясняет свои права. Имеет полное право. А ваша «беда», судя по свежим фотографиям отремонтированного дома в деревне, выглядит очень благоустроенной.
Это была бомба. Ирина, стоявшая за спиной у Сергея, ахнула. Сергей остолбенел. Тамара Ивановна на секунду потеряла дар речи, ее глаза сузились до щелочек.
— Это… это вранье! Клевета! — выкрикнула она первой, но в ее голосе послышалась трещина.
— Проверить легко, — пожала плечами Марина. — Но это уже детали. Катя, пойдем.
На этот раз Сергей нехотя посторонился. Они прошли в спальню и закрыли дверь. Катя прислонилась к ней спиной, слушая, как в коридоре взрывается шепот: взволнованный — Ирины, злобный — Тамары Ивановны, грубый — Сергея.
— Садись, — мягко сказала Марина, усаживая Катю на кровать. — Дыши. Ты молодец, что позвала.
— Они… они убьют меня, — прошептала Катя, и ее начало бить мелкой дрожью. — Ты видела их?
— Видела. Стандартный набор домашних агрессоров, — сказала Марина без тени эмоций, открывая портфель и доставая блокнот. — Они рассчитывают на твою мягкость, на твой страх перед скандалом, на чувство вины, которое они в тебя методично вбивают. Их главное оружие — «мы семья». И они им мастерски пользуются.
— Но Андрей… Он же прописан тут. Разве он не имеет права пускать родственников?
— Регистрация, или, как раньше говорили, прописка, — начала объяснять Марина, записывая что-то, — не равна праву собственности. Да, он может зарегистрироваться здесь и жить. Но вселять без твоего согласия, как единственного собственника, посторонних лиц — нет. Даже если бы он был собственником, для вселения таких толп нужны были бы разрешения всех проживающих. А это, подчеркиваю, не временное гостевое посещение на пару дней. Это фактическое совместное проживание, которое ущемляет твои права. У них нет никаких юридических оснований тут находиться. Ни-ка-ких.
Катя слушала, и в ее голове понемногу начинало проясняться. Закон был на ее стороне. Это был твердый берег в бушующем море хаоса.
— Что мне делать?
— Первое: перестать бояться. Они сильны, только пока ты веришь в их силу. Второе: собрать доказательства. Всё. Фото и видео бардака, аудиозаписи их угроз и оскорблений, как сегодня. Чеки на продукты, коммуналку, всё, что доказывает, что ты их содержись. Третье: если они не уйдут добровольно после официального требования, следующий шаг — вызов полиции для составления протокола, а потом иск в суд о выселении и возмещении ущерба.
— А Андрей?
— Андрей, — вздохнула Марина, — делает свой выбор. Каждый день своим молчанием. Ты должна решить, готова ли ты жить с человеком, который позволяет топтать тебя и твоего ребенка. Юридически с ним сложнее — выселить его можно только в другое жилье, через суд о расторжении брака и разделе имущества. Но это уже следующий этап. Сначала очисти дом от оккупантов.
Они проговорили еще полчаса. Марина подробно расписала план, объяснила, как правильно составить заявление, на какие статьи закона ссылаться. Она была холодна, точна и неумолима, как скальпель. И это было именно то, что нужно Кате.
Провожая подругу в прихожую, Катя заметила, что в квартире подозрительно тихо. Все разошлись по своим углам, но чувствовалось, что за закрытыми дверями их кипит злобное обсуждение.
Марина, уже одеваясь, еще раз тихо сказала Кате на ухо:
— Они сейчас будут давить на тебя с утроенной силой. Будут обвинять в предательстве, в жестокости. Будут пытаться играть на жалости. Не ведись. Фиксируй всё. И помни: они не семья. Семья так не поступает.
Когда дверь закрылась, Катя осталась одна в прихожей, наполненной чужими вещами. Страх еще жил где-то глубоко внутри, но его уже теснило новое чувство — решимость. Она вернулась в спальню, взяла свой старый смартфон, который почти не использовала. Его память была почти пуста. Идеально.
Она подключила его к сети, скачала несколько программ для звукозаписи с фоновым режимом работы. Потом спрятала его на книжной полке за рядом старых томов, направив микрофон в сторону двери. Это был ее первый, робкий шаг к контратаке.
Вечером, как и предсказывала Марина, разразился шторм. Андрей вернулся домой мрачнее тучи. Едва переступив порог, он, не здороваясь, прошел в спальню, куда за ним последовала Катя.
— Поздравляю, удовлетворила свое любопытство? — начал он, с силой швыряя портфель на стул. — Нашарила юристов, настроила их против родни? Теперь они все в шоке, мать плачет! Ты довольна?
— Они сами устроили истерику, когда им напомнили про законы! — не выдержала Катя. — И они врут, Андрей! У них нет никакого ремонта! У них всё отделано, они просто сели нам на шею!
— Какая разница! — крикнул он, и в его глазах впервые за все время мелькнула не просто злость, а ненависть. — Они мои родные! Или ты думаешь, твои бумажки о собственности важнее крови? Ты просто живешь здесь! А это — моя семья! И ты должна смириться и помогать, а не подставлять нас под суды!
В этот момент его телефон на тумбочке завибрировал. Он взглянул на экран — сообщение от Сергея. Андрей прочитал его, и его лицо стало каменным. Он поднял глаза на Катю.
— Значит, так, — произнес он ледяным, чужим голосом. — Чтобы ни один твой юрист больше ноги здесь не ставил. И чтобы никаких разговоров о полиции и прописках. Или…
Он сделал паузу, чтобы слова легли точно, как нож.
— Или тебе и твоей дочке здесь жить станет очень, очень некомфортно. Поняла?
Он вышел, хлопнув дверью. Катя стояла посередине комнаты, не в силах пошевелиться. Угроза прозвучала не просто как злая фраза. Она прозвучала как обет. Как начало настоящей войны.
И тогда она вспомнила слова Марины: «Фиксируй всё». Она посмотрела на полку с книгами, где был спрятан смартфон. Маленький красный огонек индикатора в темноте тихо мигнул один раз, подтверждая запись.
Они только что сделали свой ход. Теперь очередь была за ней.
Тишина, воцарившаяся после ухода Марины, была обманчивой. Она была густой, тягучей, как смола, и таила в себе не мир, а ожидание новой атаки. Ощущение осады стало физическим: Катя ловила на себе тяжёлые, недобрые взгляды, мимо неё демонстративно шаркали ногами, разговоры затихали, стоило ей войти в комнату. Но открытого скандала не было. Был холодный, расчётливый прессинг.
Андрей после той ночной угрозы окончательно ушёл в себя. Он превратился в молчаливого призрака, который ночевал в одной с ней постели, но был дальше, чем незнакомец на улице. Он не разговаривал, не смотрел в глаза, его ответы сводились к мычанию или кивку. Всё своё время он проводил либо на работе, либо в гостиной с отцом и братом, закрываясь от неё стеной молчаливого осуждения.
Однажды утром, дня через три после визита Марины, Катя, убирая в спальне, нашла под кроватью, за ящиком с бельём, его старый кожаный бумажник. Он, видимо, выпал из кармана брюк. Почти машинально, движимая каким-то смутным предчувствием, она открыла его. В отделении для карт, рядом с его основной кредиткой, лежала ещё одна, новая, с его именем, из того же банка, но с другим номером. Карта, о которой он ей никогда не говорил.
Сердце ёкнуло. Она села на пол, прислонившись к кровати, и взяла в руки свой ноутбук. Они всегда пользовались одним домашним интернет-банком, где были видны счета обоих, чтобы планировать общие траты. Пароль она знала. Руки дрожали, когда она вводила данные.
Список операций по их общему счёту, куда Андрей переводил зарплату, а она — доходы с блога, был обычным: коммуналка, продукты, детский сад. Но потом её взгляд упал на регулярные исходящие переводы. Раз в неделю, иногда два, на одну и ту же карту уходили суммы: пять, семь, десять тысяч рублей. Последний перевод — вчера, восемь тысяч. Получатель — Тамара Ивановна Степанова.
Катя замерла. Она мысленно прикинула. За последний месяц только по этим видимым переводам ушло около сорока тысяч. Огромные деньги. Их деньги. Деньги, которых не хватало, чтобы купить Софии новое зимнее пальто, потому что «сейчас кризис». Деньги, которые она откладывала на ремонт ванной.
Она сидела на холодном полу, глядя на экран, и не могла сдвинуться с места. Это было не просто молчаливое одобрение. Это было прямое, финансовое соучастие. Он не просто позволял им жить за её счёт, он сам платил им. Платил за то, чтобы они сидели в её квартире, ели её еду и унижали её. Он спонсировал оккупацию.
Вечером она ждала его, как стражник у городских ворот. В спальне пахло чужим домом, доносившимся из-под двери запахом их борща и их сигарет с балкона.
Он вошёл поздно, уже после десяти, сонно раздеваясь.
— Андрей, — сказала Катя, и её голос прозвучал странно ровно в тишине комнаты. — Что это за переводы твоей матери? По восемь, по десять тысяч. За что?
Он замер на полпути к стулу, куда собирался повесить рубашку. Плечи напряглись. Медленно повернулся. Его лицо было уставшим и раздражённым.
— Подсматривать в мой кошелёк теперь тоже в твоих правилах? — бросил он вместо ответа.
— Это ответ на мой вопрос? — не отступила Катя. — Ты переводишь им наши общие деньги. Почти пятьдесят тысяч за месяц. За что?
— Это не «наши» деньги, — резко парировал он. — Это моя зарплата. И я помогаю своей семье. У них потребности. Маме лекарства нужны, отцу. Сергею с работой не везёт. А у Ольги двое детей. Ты что, не видишь, как им тяжело?
Катя встала с кровати. Внутри всё закипало, но снаружи она была холодна.
— Тяжело? — повторила она. — У них есть отремонтированный дом в деревне, Андрей! У них нет никаких лекарств, они тратят деньги на новую технику и сидят тут на всём готовом! А ты… ты финансируешь это безобразие. На деньги, которые должны были идти на нашу дочь. На нашу жизнь.
— Наша жизнь? — он фыркнул, и в его глазах вспыхнула давно копившаяся злоба. — Какая у тебя может быть жизнь, Катя? Ты сидишь в четырёх стенах, пишешь свои статейки про обустройство быта! У тебя есть эта квартира, доставшаяся просто так! Ты не понимаешь, что такое настоящие трудности! Не понимаешь, что значит — быть семьёй! Они — моя кровь. Они — моя настоящая семья. А ты… ты просто живешь здесь. В моей жизни.
Словно ледяная вода окатила Катю с головы до ног. Все эти недели унижений, молчания, бардака — и вот он, итог. Главная правда, высказанная вслух.
— Я просто живу здесь, — медленно, по слогам проговорила она, подступая к нему. — В моей квартире. На моей жилплощади, которая досталась мне после смерти моих родителей. И я содержу твою «настоящую семью», которая захватила каждый сантиметр моего пространства. А ты… ты даже не муж. Ты — их агент. Их кассир. Ты отдаёшь им мои деньги, мой дом, мой покой. И что ты оставляешь мне, Андрей? И своей дочери? Что ты оставляешь Софии? Очередь в ванную и объедки с общего стола?
Он покраснел, сжал кулаки.
— Не смей так говорить! Ты всё драматизируешь! Они помогают по дому…
— Они помогают? — Катя засмеялась, и смех этот был сухим, как треск ломающейся ветки. — Они помогают мне чувствовать себя чужой в собственном доме! Они помогают уничтожить наши с тобой отношения! И ты им в этом активно содействуешь. Скажи честно, ты хочешь, чтобы они уехали? Хоть когда-нибудь?
Он отвернулся, глядя в тёмное окно. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Я так и думала, — тихо сказала Катя. Вся ярость внутри неё вдруг угасла, сменившись пустотой и леденящей, окончательной ясностью. — Ты сделал свой выбор. Ты выбрал их. Твою кровь. Твою клановую семью. Ты разрешил им растоптать всё, что было между нами. И ты разрешил им обижать меня и нашу дочь.
— Никто её не обижает! — рявкнул он, обернувшись.
— Молчание — это тоже обида, Андрей! Твое молчание, когда твоя мать говорит, что я плохая хозяйка! Твоё молчание, когда твой брат кричит на меня! Ты даже не защитил комнату собственного ребёнка! Ты… ты просто сдался им. И сдал нас с Софией.
Она увидела, как дрогнула его нижняя губа. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, стыд, может быть, осознание. Но это было мгновенно. И тут же погасло, задавленное годами усвоенной установки, что родственники — это святое, что им нужно потакать, что своя жена — это что-то вторичное, временное.
— Мне нужно время подумать, — глухо произнёс он, снова отводя взгляд. — Всё как-то слишком… запущенно.
— Время подумать, — повторила Катя. Она почувствовала, как что-то окончательно рвётся внутри, какая-то последняя тонкая нить, которая ещё держала её возле этого человека. — У тебя было два месяца времени. Ты думал. И каждый день своим бездействием ты думал не о нас. Теперь думай сколько хочешь. Но делай это где-нибудь в другом месте.
Он посмотрел на неё с искренним изумлением.
— Ты… выгоняешь меня?
— Нет, — покачала головой Катя. Голос её стал тихим и очень твёрдым. — Я констатирую факт. Ты уже ушёл. Просто физически ещё находишься здесь. И я больше не буду пытаться тебя вернуть. С этого момента, Андрей, мы не муж и жена. Мы — две стороны конфликта. И я буду защищать себя и своего ребёнка. Всеми законными способами, которые мне разъяснила моя подруга-юрист. Ты мне больше не союзник. Ты — часть проблемы.
Она повернулась, взяла со стула свою подушку и старое шерстяное одеяло.
— Что ты делаешь?
— Я сплю сегодня на раскладушке в кабинете. Если, конечно, твои родители не захватили и её. С завтрашнего дня начинаем жить по-новому. А ты… думай.
Она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. В коридоре было тихо, но она знала — за каждой из закрытых дверей притаились и слушают. Пусть слушают.
Раскладушка действительно была занята — на ней лежали чьи-то вещи. Катя молча сгребла их в кучу, отнесла в гостиную и положила на диван. Потом разложила кровать. Лёжа в темноте, в кабинете, заваленном чужими пожитками, она смотрела в потолок. Не было слёз. Была только огромная, всепоглощающая усталость и странное, почти невесомое чувство освобождения.
Она больше не боролась за него. Она перестала тратить силы на надежду. Теперь все её силы, вся её ярость, вся её холодная решимость будут направлены на одно — на очищение своего дома. На войну за выживание.
Андрей сделал свой выбор. Теперь она сделает свой. Первая фаза — пассивное сопротивление — закончилась. Начиналась фаза активной обороны. И первым шагом, как сказала Марина, должен стать звонок. Завтра утром.
Она закрыла глаза. Впервые за долгое время её сон был не тревожным, а коротким и глубоким, как у солдата перед решающим сражением. Пусть они думают, что сломали её. Это была их последняя и самая большая ошибка.
То утро началось не с указаний Тамары Ивановны и не с грохота кастрюль Ирины. Оно началось с тишины. Осознанной, выбранной Катей тишины.
Она проснулась на раскладушке в кабинете за час до обычного подъёма. В доме спали. Даже привычно ранний Сергей ещё не начинал свой утренний марш-бросок в ванную. Катя осторожно встала, сложила постель и убрала её в дальний угол, за тумбу. Это был её первый символический жест — убрать следы своего временного присутствия. Она не была гостьей. Она была центром, вокруг которого вращался этот хаос.
Войдя на кухню, она не стала, как обычно, сразу ставить чайник для всех. Вместо этого она взяла свой блокнот, который раньше использовала для планов по блогу. На первой странице она крупно написала: «ДОКАЗАТЕЛЬСТВА». И ниже, под цифрой один: «Чеки».
Из сумки она достала пачку бумажных чеков за последний месяц — гору квитанций из супермаркета, аптеки, хозяйственного магазина. Она аккуратно разложила их на столе, сфотографировала общую кучу на телефон, а затем начала методично вносить каждую позицию в таблицу на ноутбуке. Дата, магазин, сумма, краткое содержание: «Мясо, крупы, овощи — 5 540 р.», «Средства гигиены (шампуни, мыло, паста) — 2 300 р.», «Детское питание, йогурты — 1 870 р.». Рядом с некоторыми чеками она делала пометки: «Ирина съела сыр „Камамбер“, купленный для гостей (1 200 р.)», «Сергей взял без спроса бутылку виски (3 400 р.)».
Это была скучная, монотонная работа. Но каждая цифра, каждая запись наполняла её не злобой, а холодной уверенностью. Это был не счёт обидам. Это была инвентаризация ущерба.
Потом она достала диктофон — тот самый старый смартфон, спрятанный на книжной полке. За ночь он назаписал почти восемь часов тишины, лишь однажды зафиксировав голос Ольги, ругавшей детей, и тяжёлые шаги Сергея в коридоре. Она сохранила файл, пометила датой. И перезапустила запись, положив телефон в картан халата, микрофоном наружу.
Первыми, как и всегда, поднялись Ирина с Сергеем. Ирина, увидев Катю за ноутбуком, фыркнула и без лишних слов принялась жарить яичницу на двоих.
— Кофе будет? — бросила она через плечо не Кате, а Сергею.
— Будет, — ответил он, уставившись в свой телефон.
Катя не отреагировала. Она дописала последнюю строчку, закрыла ноутбук и спокойно встала. Подошла к электрочайнику, налила воды ровно на одну кружку, включила его. Затем достала из шкафа свою личную пачку кофе «Lavazza», которую прятала на верхней полке за банками с крупой, и насыпала немного в френч-пресс. Она делала всё медленно, с подчёркнутой, почти ритуальной аккуратностью, игнорируя их присутствие.
Ирина, почувствовав неладное, обернулась.
— А мне, что, кофе не нальёшь? Чайник общий, между прочим.
Катя повернулась к ней. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Её лицо было абсолютно нейтральным, как у врача перед сложной процедурой.
— Чайник общий, да, — согласилась Катя. — А кофе — мой. И мои продукты в этом шкафу заканчиваются. С сегодняшнего дня еду и напитки каждый обеспечивает себе сам. Как в приличном общежитии.
В кухне повисло потрясённое молчание. Даже Сергей оторвался от телефона.
— Ты это о чём? — просипела Ирина.
— О том, что я больше не несу расходов по содержанию временно проживающих, — чётко, как по бумажке, произнесла Катя. — Коммунальные услуги я тоже буду оплачивать только за себя и свою дочь. Вашу часть можете вносить самостоятельно, квитанции лежат на полке в прихожей. Пароль от Wi-Fi я тоже сменила. Если вам нужен интернет — покупайте свою сим-карту с трафиком.
Она говорила негромко, но каждое слово било, как молоток по гвоздю. Это была не истерика, не скандал. Это был сухой, административный ультиматум.
Сергей встал, отодвинув стул. Его лицо наливалось кровью.
— Да что ты себе позволяешь, а? Мы тебе покажем, где твоё место!
Катя не отступила ни на шаг. Она медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было ни капли страха, только холодное презрение, которое он, кажется, увидел впервые.
— Моё место, Сергей, — сказала она ледяным тоном, — собственника этой квартиры. Единственного собственника. По документам. А ваше место — временно проживающих. На неделю, как вы изначально заявили. Но уже прошло два месяца и три дня. Игра в счастливую большую семью окончена. С сегодняшнего дня здесь устанавливаются правила. Мои правила.
Она взяла готовый кофе, разлила его в свою кружку и, не добавляя им ни слова, вышла из кухни. За её спиной разразился взрыв.
— Слышала?! Слышала это?! — закричала Ирина.
—Да я её!.. — рявкнул Сергей, и Катя услышала, как он что-то швырнул на пол, вероятно, вилку или ложку.
—Спокойно, всё спокойно! — это был голос Тамары Ивановны, появившейся, судя по звукам, в коридоре. — Что опять случилось?
Катя не стала слушать. Она прошла в спальню, где уже проснулась София. Она помогла дочери одеться, отвела её на кухню, спокойно, сквозь гробовое молчание и ненавидящие взгляды, приготовила ей завтрак из своих запасов — кашу и какао. Потом они ушли в комнату заниматься.
В течение дня Катя методично воплощала план в жизнь. Она зашла в личный кабинет своего интернет-провайдера и сменила пароль от Wi-Fi. Все устройства в квартире тут же потеряли сеть. Через десять минут в дверь спальни постучали.
Вошел Андрей. Он выглядел помятым и злым.
— Ты что делаешь? Интернет не работает. Мне для работы нужен!
—Пароль сменила, — ответила Катя, не отрываясь от раскраски с Софией. — Как и предупреждала. Ты можешь провести себе отдельную линию. Или купить мобильный интернет. Это не моя проблема.
—Это мой дом! — вырвалось у него.
—Нет, — тихо, но очень чётко сказала Катя, наконец глядя на него. — Это моя квартира. Твоя регистрация здесь даёт тебе право жить, а не раздавать доступ всем желающим. Если тебе нужен интернет для их нужд — решай этот вопрос. Я своё решение приняла.
Он постоял, что-то бессильно сжав в карманах кулаки, и вышел, хлопнув дверью.
Вечером разразилась настоящая буря. Тамара Ивановна, поняв, что уговоры и давление на Катю больше не работают, устроила форменный спектакль. Она уселась в гостиной и начала рыдать навзрыд, крича, что её неблагодарная невестка выживает стариков и малых детей на улицу, что она бессердечная, что она разрушает семью.
Катя вышла из спальни и остановилась в дверном проёме. Она наблюдала за этой сценой: рыдающая свекровь, мрачно курящий на балконе Сергей, испуганные дети Ольги. Андрей сидел напротив матери, сгорбившись, и смотрел в пол.
— Я всё записываю, Тамара Ивановна, — громко и спокойно сказала Катя. В её руке был тот самый смартфон. — Ваши обвинения и слёзы. Для суда. Чтобы у судьи было полное представление об атмосфере в квартире. И о давлении, которое вы оказываете.
Рыдания моментально прекратились. Свекровь уставилась на неё сухими, злыми глазами.
— Ты… ты не человек, — прошипела она.
—Возможно, — согласилась Катя. — Но я законопослушный гражданин. И я больше не буду терпеть беспорядок. С завтрашнего дня я составляю график уборки мест общего пользования — кухни, ванной, коридора. Каждая взрослая дееспособная персона будет отвечать за свой день. Кто не уберёт — тот не пользуется на следующий день. Всё честно.
Она развернулась и ушла. Её сердце колотилось, но руки не дрожали. План Марины срабатывал. Нужно было лишить их ощущения вседозволенности, поставить чёткие, жёсткие границы. И главное — фиксировать каждую их реакцию. Агрессию, угрозы, истерики. Всё это было золотом для будущего дела.
Поздней ночью, когда все затихли, она проверила диктофон. На записи были отчётливо слышны и рыдания свекрови, и её собственные спокойные ответы, и злобное бормотание Сергея: «Надо что-то с ней делать. Совсем обнаглела».
Она сохранила файл под названием «2023-10-05_Истерика_Т.И._Угрозы_Сергея». Архивировала его в облако и отправила копию Марине на почту.
Засыпая на раскладушке, она думала не о мести, а о порядке. О том, что хаос, который они принесли, должен быть упорядочен, разобран по полочкам, описан и представлен в виде неопровержимых фактов. Её оружием были не крики, а тихий, методичный, неумолимый алгоритм. Они думали, что имеют дело с эмоциональной женщиной. Они ошибались. Теперь они имели дело с системой.
Холодная война, объявленная Катей, продолжалась три дня. Три дня тяжелого, давящего напряжения, которое висело в воздухе, словно запах грозы перед ураганом. График уборки, вывешенный на кухне, игнорировался. В ответ на отсутствие интернета Сергей купил мощный 4G-модем и поставил свою точку доступа, чем невероятно гордился. Они замкнулись в своем мирке: закупали дешевую еду, готовили отдельно, демонстративно хлопали дверями.
Но Катя видела, что их бесит не столько лишение удобств, сколько сама её непокорность. Им было недостаточно просто сидеть на её шее. Им нужно было, чтобы она сама, с благодарной улыбкой, подставляла эту шею. А она вдруг перестала.
На четвертый день она закончила подготовку. С вечера она отправила Софию к своей давней подруге, сказав, что это «ночёвка для веселья». Ребёнок не должен был видеть того, что может произойти. Утром, дождавшись, когда Андрей уедет на работу, а остальные разойдутся — Тамара Ивановна с Виктором Петровичем пошли к соседям «на чай», Сергей с Ириной уехали «по делам», Ольга повела детей в сад, — Катя распечатала документы.
Она распечатала их на хорошей плотной бумаге. Шесть одинаковых папок. В каждой лежало два листа. Первый — официальное, составленное Мариной и выверенное до запятой, «Уведомление о прекращении права пользования жилым помещением». В нём сухим юридическим языком излагались факты: Катя является единственным собственником квартиры по такому-то свидетельству, такие-то лица были вселены без её согласия, срок их временного пребывания истёк, они нарушают правила проживания, а потому собственник требует в добровольном порядке освободить занимаемое жилое помещение в течение семи календарных дней с момента вручения уведомления.
Второй лист был страшнее. Это была справка, тоже подготовленная Мариной, с выдержками из Семейного кодекса и закона об опеке. В ней простыми словами объяснялось, что проживание несовершеннолетнего ребёнка в условиях скученности, в атмосфере перманентного конфликта и с лицами, не являющимися его законными представителями, может быть расценено как нарушение его прав и создание угрозы его психическому развитию. И что в таких случаях органы опеки и попечительства вправе провести проверку условий проживания ребёнка, а суд — учесть этот факт при определении места жительства несовершеннолетнего в случае развода родителей.
Катя разложила папки на кухонном столе, по одной на каждую взрослую «гостью»: Тамаре Ивановне, Виктору Петровичу, Сергею, Ирине, Ольге. Шестую, самую толстую, она положила отдельно — для Андрея. В ней, помимо уведомления, были распечатки банковских переводов и скриншоты её таблицы с расходами.
Потом она села и стала ждать. Она была спокойна. Это спокойствие было ледяным и бездонным, как вода в колодце. Все страхи, все сомнения остались где-то позади. Впереди был только путь, и он был один.
Первыми вернулись Тамара Ивановна с мужем. Увидев папки на столе, свекровь нахмурилась.
— Опять какие-то бумажки? Уборку проверяешь?
—Это для вас, Тамара Ивановна. И для вас, Виктор Петрович. Прошу ознакомиться, — сказала Катя, не вставая.
Тамара Ивановна недовольно взяла папку, надела очки. Она начала читать. Сначала её лицо выражало лишь презрительное любопытство, потом оно стало каменеть. Виктор Петрович, заглянув жене через плечо, пробурчал:
— Что это ещё за глупости?
—Это не глупости, — тихо сказала Катя. — Это последнее официальное предупреждение. У вас есть семь дней, чтобы собрать вещи и покинуть мою квартиру. В противном случае на восьмой день я подаю в суд с иском о принудительном выселении. И с иском о расторжении брака и разделе имущества — к вашему сыну.
В этот момент с шумом открылась дверь. Вернулись Сергей с Ириной, что-то оживлённо обсуждая. Они замолчали, увидели картину: родители, бледные, стоящие у стола с бумагами, и Катю, сидящую напротив с непроницаемым лицом.
— А это что такое? — спросил Сергей, подходя.
— Возьмите свою папку, на столе, — сказала Катя. — Там всё написано.
Ирина схватила папку первая. Её глаза быстро бегали по строчкам. Она вскрикнула:
— Что?! Семь дней?! Выселить?! Да ты с ума сошла!
—Прочитайте до конца, — посоветовала Катя.
Сергей выхватил у жены листы. Он читал медленнее. Когда он дошёл до второй страницы, про справку об опеке, его лицо исказила такая злоба, что на мгновение Кате стало по-настоящему страшно. Он швырнул папку на стол.
— Ты… ты грозишься нам опекой? Детьми? Да как ты смеешь!
—Я не грожусь, — поправила его Катя, всё так же тихо. — Я информирую вас о возможных юридических последствиях вашего дальнейшего незаконного проживания здесь. Суд по делам несовершеннолетних будет очень интересоваться, в каких условиях живёт моя пятилетняя дочь. В одной квартире с шестью посторонними взрослыми, в состоянии перманентного скандала, без личного пространства. Как вы думаете, что скажет психолог, когда София расскажет ей, как дядя Серёжа кричал на маму? Хотите обсудить это с органами опеки? Или лучше обсудим цивилизованно, как взрослые люди, ваш отъезд?
В квартире воцарилась оглушительная тишина. Даже Ирина перестала всхлипывать. Угроза, направленная не прямо в них, а в детей (пусть и в их, Катиного ребёнка), сработала, как электрический шок. Это был язык, который они понимали. Язык силы, но силы не кулака, а закона и социальных институтов.
Вдруг дверь снова открылась. На пороге стоял Андрей. Он, видимо, вернулся с работы по какой-то надобности. Он окинул взглядом сцену: родители в ступоре, брат с женой в ярости, Катя за столом, а на столе — эти злосчастные папки.
— Что происходит? — глухо спросил он.
— Твоя супруга решила нас выгнать! С опекой и судом пригрозила! — выпалила Ирина.
Андрей медленно подошёл к столу, увидел папку со своим именем. Он открыл её, пробежал глазами по уведомлению, по распечаткам своих переводов. Его руки задрожали. Он поднял на Катю взгляд, полный немого ужаса и ярости.
— Ты… Ты это серьёзно? — прохрипел он.
—Абсолютно, — кивнула Катя. — Семь дней, Андрей. Тебе — на раздумья. Им — на сборы. Дальше — без эмоций. Только суд, полиция и органы опеки.
—Ты не имеешь права! — взревел он внезапно, ударив кулаком по столу. Чашки задребезжали. — Я здесь прописан! Это мой дом тоже!
—В соответствии со статьёй 31 Жилищного кодекса Российской Федерации, — начала Катя заученную фразу, которую они с Мариной отрепетировали, — право пользования жилым помещением бывшими членами семьи собственника прекращается. Наше соглашение о совместном проживании, как мужья и жены, фактически разорвано твоими действиями. Ты можешь оспорить это в суде. Но ты не можешь оспорить их право здесь находиться. Его нет.
Она встала, взяла со стола его папку и протянула ему.
— Ты можешь оставаться. Бороться за свои права в суде. Но делай это один. Без своей свиты. Выбор за тобой.
Андрей выхватил папку, разорвал её пополам и швырнул клочки на пол.
— Не будет никакого выбора! Никуда мы не уедем! Поняла? Это наш дом! И ты ничего не сможешь сделать!
В этот момент заговорила Тамара Ивановна. Она сняла очки. Её лицо было бледным, но в глазах горел холодный, стальной огонь.
— Хорошо, — сказала она негромко, но так, что все замолчали. — Хорошо, Катя. Ты добилась своего. Ты хочешь войны? Ты её получишь. Но помни: выгоняя родню мужа, ты выгоняешь и самого мужа. И останешься одна. С ипотекой на развод и репутацией суки, которая детей под опеку отправляет. Ты готова к этому?
— Готова, — без колебаний ответила Катя, глядя ей прямо в глаза. — Гораздо лучше быть одной, чем в одной квартире с теми, кто тебя презирает и использует.
Тамара Ивановна медленно кивнула. Потом повернулась и, не сказав больше ни слова, пошла в кабинет. Виктор Петрович поплелся за ней. Сергей, что-то громко ругаясь, утащил Ирину в свою комнату. Андрей ещё секунду постоял, сжимая и разжимая кулаки, потом, сметя со стола оставшиеся папки, грузно стоит в гостиную.
Катя осталась одна на кухне. Она глубоко вдохнула. Дрожь, которую она сдерживала всё это время, наконец вырвалась наружу, и её затрясло мелкой ознобной дрожью. Но это была дрожь не страха, а адреналина, колоссального нервного напряжения. Первый залп был сделан. Ответный ожидался с минуты на минуту.
Она прибрала разорванные бумаги, помыла кружку. Действовала на автомате. Потом пошла в спальню, чтобы проверить, всё ли на месте. Её ноутбук стоял на своём месте. Она открыла ящик комода, где в конверте лежали самые важные документы: её паспорт, свидетельство о рождении Софии, и самое главное — Свидетельство о государственной регистрации права на квартиру. Тот самый зелёный лист, её щит и меч.
Конверт был на месте. Она вынула его, развязала верёвочку. Паспорт был внутри. Свидетельство о рождении — тоже. Но когда она потянула за собой зелёный бланк свидетельства на квартиру, её пальцы наткнулись на пустоту.
Она перерыла весь конверт. Вытряхнула содержимое на кровать. Перебрала все бумаги по одной.
Свидетельства о праве собственности не было.
Её сердце остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Она обыскала ящик целиком, потом весь комод, всю тумбочку, полки. Нигде.
Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Без этого документа всё — её уверенность, её ультиматум, её сила — превращалось в пыль. Без него она не собственник, а просто одна из жильцов в спорной квартире.
И тут она вспомнила. Вчера вечером, когда она укладывала Софию спать, она на секунду выходила из комнаты, чтобы взять воды. Дверь в спальню она не закрывала. А в квартире в тот момент были все.
Катя медленно опустилась на край кровати. Холодная ярость, гораздо более страшная, чем любая истерика, поднялась из глубин её существа. Они не просто отказались уходить. Они сделали первый настоящий, уголовно наказуемый шаг.
Они украли её документы.
Первый порыв был — закричать. Закричать так, чтобы задрожали стены, ворваться в их комнаты, перевернуть всё вверх дном, вытрясти украденное из карманов. Но Катя подавила этот инстинкт с силой, которая удивила её саму. Паника и ярость бушевали внутри, но её разум, закалённый неделями войны, работал с ледяной чёткостью. Крик ничего не даст. Обыск — это самоуправство, они с удовольствием вызовут на неё полицию, представив буйной сумасшедшей. Нет. Нужно было действовать правильно. Безупречно.
Она сделала глубокий вдох, несколько раз, пока сердце не перестало колотиться об рёбра. Потом взяла свой основной смартфон. Сначала она сфотографировала пустой конверт на кровати, затем открытый пустой ящик комода, где он хранился. Это были доказательства места хранения. Потом она набрала короткий номер — 102.
— Дежурная часть, — ответил нейтральный мужской голос.
—Здравствуйте. Я хочу сообщить о краже документа. Свидетельства о государственной регистрации права собственности на квартиру. Документ был похищен сегодня или вчера вечером из моей спальни. Подозреваю, что это сделали лица, которые проживают в квартире без моего согласия и которым я сегодня вручила уведомление о выселении, — её голос звучал удивительно ровно и чётко, будто она докладывала на работе.
—Ваш адрес? И вы утверждаете, что воры находятся сейчас по этому адресу?
—Да. Все подозреваемые на месте.
—Оставайтесь на месте. Будет направлен наряд.
Она положила трубку. Теперь нужно было ждать. Самые страшные минуты — это минуты между вызовом и прибытием полиции, когда ты один на один с врагами, которые уже знают, что ты сделал. Она вышла из спальни, прошла на кухню и села на тот же стул, где утром раздавала папки. Она сложила руки на столе, приняв позу спокойного ожидания.
Шум из кабинета прекратился. Через минуту в дверном проёме появилась Тамара Ивановна. Лицо её было маской невозмутимости, но глаза бегали.
— Кому звонила? — спросила она без предисловий.
—В полицию, — просто сказала Катя. — У меня украли свидетельство на квартиру. Из моей спальни. Пока я вручала вам уведомления, кто-то решил подстраховаться.
—Что за чушь! — фыркнула свекровь, но в её голосе не было прежней уверенности. — Наверное, сама куда-то засунула и забыла. Истеричка.
—Возможно. Пусть полиция разберётся. Они уже в пути.
Слово «полиция», произнесённое второй раз, сработало как сигнал тревоги. Из комнаты выскочила Ирина, бледная.
—Что? Полицию вызвала? Зачем?!
—Объясни ей, мама, — сказала Катя, не отрывая взгляда от Тамары Ивановны.
Послышались тяжелые шаги Сергея. Он вошел на кухню, наливаясь злобой.
—Опять твои выкрутасы? Вызовешь ментов — хуже будет! Они моих в участке не видели!
—Значит, познакомятся, — парировала Катя.
В этот момент раздался властный, короткий звонок в дверь. Не такой, как обычно звонят родные или друзья. Точный, официальный.
Все замерли. Катя встала и пошла открывать.
В дверях стояли двое: участковый уполномоченный, мужчина лет сорока с усталым, профессиональным лицом, и молодая женщина в форме, вероятно, его напарница.
— Здравствуйте. По вызову о краже, — сказал участковый, предъявляя удостоверение. — Вы звонили?
—Да, я, — сказала Катя, отступая, чтобы впустить их. — Проходите, пожалуйста.
Участковый, представившийся как Андрей Сергеевич, и его напарница Елена вошли в прихожую. Их взгляды мгновенно оценили толчею обуви, чемоданы в углу, общую картину перенаселённого жилья.
— Где произошла кража? — спросил участковый.
—В моей спальне. Я хозяйка квартиры, Екатерина Романова. Документ хранился в этом конверте, в этом комоде, — Катя провела их в комнату и показала фотографии на телефоне и пустой конверт.
— А эти граждане? — участковый кивнул в сторону кухни, где столпились родственники.
—Это лица, которые проживают здесь без моего согласия. Сегодня утром я вручила им официальные уведомления о необходимости освободить помещение. После этого документ пропал. Я подозреваю кражу с целью воспрепятствования моим законным действиям по выселению.
Участковый тяжело вздохнул, как человек, видавший такие ситуации не раз.
—Понятно. Нужно опросить всех.
Они вернулись на кухню. Пространство наполнилось грозовой атмосферой. Участковый достал блокнот.
— Итак, кто может объяснить, что здесь происходит? Кто постоянно проживает по этому адресу?
—Я! — шагнул вперёд Сергей, пытаясь казаться уверенным. — Мы все здесь проживаем. Это наша семья. А это… — он презрительно махнул рукой в сторону Кати, — у неё просто нервы сдали, она всё выдумывает! Никаких краж нет!
—То есть вы утверждаете, что свидетельство о собственности не пропадало? — уточнила напарница Елена, её взгляд был острым.
—Ну, я не знаю! Может, она его сама спрятала, чтобы нас обвинить! Она же с утра скандал закатила, бумажки какие-то раздавала!
Участковый Андрей Сергеевич посмотрел на Тамару Ивановну.
—Вы кто хозяйке?
—Свекровь, — та ответила, выпрямившись. — И я могу подтвердить, что никакой кражи не было. Это семейный конфликт. Дочь-in-law решила нас выгнать, вот и идёт на любые провокации. А вы вмешиваетесь в семейное дело.
—Прекращение права пользования жилым помещением — это не семейное, а жилищное дело, — спокойно поправил её участковый. — А кража документа — это уже дело уголовное, статья 158 УК РФ. Независимо от родственных связей.
Он повернулся к Кате.
—У вас есть какие-то доказательства, указывающие на конкретных лиц? Может, кто-то видел?
—Прямых доказательств нет, — честно сказала Катя. — Но я могу предоставить вам косвенные. Во-первых, аудиозаписи сегодняшних угроз в мой адрес после вручения уведомлений. — Она включила на телефоне запись, сделанную диктофоном в кармане. Из динамика раздался голос Сергея: «…Ты ничего не сможешь сделать!» и его же реплика после ухода полиции: «Надо что-то с ней делать. Совсем обнаглела».
—Это что ещё? Подслушивала?! — взревел Сергей.
—Фиксировала угрозы для собственной безопасности, — пояснила Катя. — Во-вторых, факт мотива. Им крайне невыгодно, чтобы у меня на руках был документ, подтверждающий мои права, в момент обращения в суд.
Участковый кивнул, делая пометку. Потом он обвёл взглядом всех «квартирантов».
—Так. Объясните, граждане, как вы здесь оказались? На каком основании?
—Основание — родство! — горячилась Ирина. — Мы в гостях у брата! Имеем право!
—Право на временное гостевое посещение не подразумевает проживание в течение двух месяцев с вещами, — заметила напарница. — У вас здесь вещи? Одежда?
—Ну, есть немного… — замялась Ирина.
—А вы, — участковый обратился к Ольге, которая жался в углу с детьми, — также «в гостях»?
—Мы… мы временно… у нас трудности… — пробормотала та.
В этот момент раздался ещё один звонок в дверь. Вернулся Андрей. Увидев полицию, он побледнел.
—Что… что случилось?
—А вы кто? — спросил участковый.
—Я… муж. Прописан здесь.
—Ваша супруга заявляет о краже важного документа. И поясняет, что эти граждане проживают здесь незаконно. Вы что-нибудь знаете об этом?
Андрей растерянно посмотрел на мать, на брата, на Катю. В его глазах читалась паника. Он понимал, что игра в «семейный конфликт» больше не работает.
—Я… я не в курсе. Я на работе был. Это их разборки…
—То есть вы не можете дать никаких пояснений по существу кражи? И не можете подтвердить законность проживания этих граждан?
—Ну, они родственники… — беспомощно сказал Андрей.
—Родственники — не юридический статус для вселения, — резюмировал участковый. Он снова обратился ко всем: — Ситуация ясна. Имеется заявление о краже. Прямых доказательств нет, но имеются косвенные улики и мотив. Я сейчас составлю протокол об отказе в возбуждении уголовного дела по факту кражи в связи с отсутствием состава, но факт незаконного проживания и конфликта будет зафиксирован. Это будет основанием для дальнейших действий хозяйки помещения.
Он начал заполнять бумаги. В тишине было слышно, как скрипит его ручка.
—Но! — он поднял глаза. — Документ должен быть. Если он не найдётся, и при этом будет доказано, что его умышленно изъяли для воспрепятствования осуществлению прав собственности, это может быть переквалифицировано. И тогда уже будут не просто жилищные споры. Понимаете?
Он смотрел на Сергея и Тамару Ивановну. Та молчала, сжав губы. Сергей бубнил что-то под нос, но уже не рычал.
— Я рекомендую, — продолжал участковый, обращаясь уже ко всем, — в течение 24 часов урегулировать этот вопрос. Либо документ возвращается законной владелице, и все несогласные с её требованиями лица добровольно покидают помещение. Либо заявление будет переквалифицировано, и мы начнём разбираться с пристрастием, с опросом соседей, с вызовом всех в отделение для дачи пояснений. И, — он сделал паузу, — учитывая наличие несовершеннолетнего ребёнка, мы будем обязаны уведомить органы опеки о наличии конфликтной ситуации в его месте проживания. Для проверки условий.
Слово «опека», прозвучавшее из уст полицейского, подействовало магически. Ирина ахнула. Ольга инстинктивно прижала к себе детей. Даже Тамара Ивановна дрогнула.
Протокол был составлен. Участковый вручил Кате корешок. Полицейские, кивнув, вышли. Дверь закрылась.
В квартире воцарилась мёртвая, оглушительная тишина. Она была страшнее любого крика. Все стояли на своих местах, не двигаясь, осознавая, что игра окончена. Маска «семейности» была сорвана перед лицом закона.
Первой нарушила тишину Тамара Ивановна. Она медленно повернулась к Кате. Её лицо было пепельно-серым, но в глазах ещё тлели угли былого величия.
— Ну что ж, — произнесла она хрипло, почти шёпотом. — Поздравляю. Ты выиграла этот раунд. Полицией, опекой… Хорошо играешь грязно.
— Я играю по правилам, которые вы сами выбрали, когда украли документ, — холодно парировала Катя.
Свекровь пренебрежительно махнула рукой.
—Пустая болтовня. Значит, так. Документ найдётся. Он, наверное, просто выпал и закатился куда-то. Но чтобы он нашёлся, и чтобы мы подумали об отъезде… нам нужно поговорить. С глазу на глаз. Без свидетелей.
****
Продолжение