Похоронили мы отца в субботу, под мелкий, назойливый дождь, который не шёл, а висел в воздухе — холодной, мокрой пылью. В понедельник собрались в его доме — пахнущем лекарствами и одиночеством — чтобы выслушать завещание. Юрист, щуплый мужчина в очках, пробормотал что-то про стандартную форму.
Дом поделили на троих. Сбережения — тоже. Всё чинно, благородно. Я, Андрей, уже мысленно составлял план: что продать, как разделить, чтобы никому не было обидно. Сестра Марина, сидя у окна, курила, глядя в сад — её взгляд был пустым, как будто она присутствовала здесь телом, а сама уже уехала обратно в свой далёкий Питер. Младшая, Катя, наша «папина дочка», тихо всхлипывала в платок.
И тут юрист откашлялся.
— Здесь имеется… дополнительное распоряжение. Не входящее в основной текст, но заверенное отдельно. Позволю себе зачитать дословно: «Моим детям, Андрею, Марине, Екатерине. Моим последним желанием является: выкорчевать старый дуб на северной границе участка. Прошу вас сделать это самим, сообща. Без привлечения посторонних. Алексей Николаевич».
Тишина.
Не та, почтительная, что была минуту назад. А ошарашенная.
— Что? — выдохнул я первым.
— Выкорчевать… дуб? — Катя подняла заплаканное лицо, на нём смешались непонимание и ужас. — Какой дуб? Тот, что у забора? Папа его… он его сажал с мамой! Он его берег пуще глаза! Он что, в конце… заговаривался?
— Нет, не заговаривался, — хрипло бросила Марина, не отрываясь от окна. Голос её был плоским, безжизненным. — Контролировал. До последнего. Решил потягать нас на верёвочках даже из могилы. Типично.
Юрист пожал плечами, складывая бумаги. Дело его было сделано.
Мы вышли на крыльцо. Тот самый дуб был виден отсюда — исполин, тёмный, могучий. Столетний, не меньше. Он был частью пейзажа. Частью детства. Под ним когда-то висели наши качели. Он был немым свидетелем всего.
— Это бред, — сказал я, больше для себя. — Но… это его воля. Надо выполнить. Я найду бригаду, экскаватор…
— Ты что, совсем? — Катя вскочила, глаза её горели. — Ты слышал, что он написал? «Самим, сообща»! Он не хочет, чтобы чужие… Он хочет, чтобы это сделали мы.
— Ага, чтобы мы друг другу лбами треснули, — фыркнула Марина, докуривая сигарету. — Классический папин трюк. Создать проблему на пустом месте и наблюдать, как мы с ней справляемся. Только наблюдать теперь будет откуда-то сверху. Весело.
Мы стояли втроём. Три острова. Разъединённые годами, разным отношением к отцу, который теперь лежал на кладбище, оставив нам эту дурацкую, тяжёлую, неудобную загадку.
— Ладно, — вздохнул я. — Делать нечего. Завтра начинаем.
Бригада, которую я нашел, приехала, поглядела на дуб, на грунт, послюнявила пальцы и отказалась наотрез. «Корни, хозяин, в глину ушли, под ними, гляди, вода. Машину засосёт. Да и дуб-то здоровенный, памятник природы почти. Штрафы потом платить». Уехали.
Пришлось делать самим. Как и завещал.
Первый день. Мы — городские, в новой, нелепой спецодежде, с ломами и пилами наперевес — выглядели, как карикатура на лесорубов. Земля под дубом оказалась не землёй, а каменной, спрессованной за века плитой, пронизанной жилами корней. Лом отскакивал, звеня. Пила вязла, будто резала железо.
К полудню мы вымокли от пота и молчаливой злобы. Физическая ярость — лучший растворитель для светской шелухи.
— Вот чёрт! — выругался я, отшвыривая лом, который лишь оставил белую царапину на корне. — Зачем?! Ну зачем ему это было нужно? Сумасшедший старик!
— Не смей так говорить о нём! — взвизгнула Катя, утирая с лица грязь. — Он знал, что делал! Может, он… капсулу времени там закопал! Для нас! Письма!
— Письма? — Марина, прислонившись к стволу, затянулась. Дым стелился над ямой. — Да, скорее всего. Письма с подробным разбором всех наших ошибок. Или счёт за наше воспитание. Мне вот интересно, — она бросила на меня колючий взгляд, — почему это ты, Андрюша, всегда такой правильный, а сейчас готов этот дуб голыми руками рвать? Ждешь, что там слиток золотой на твою долю выпадет? Наследство, которое папа припрятал от государства?
— Да ты с ума сошла! — взревел я. — Я выполняю его последнюю волю! Потому что я обещал! Потому что кто-то должен был о нём заботиться все эти годы, пока ты по своим «проектам» в Питере моталась!
— Ой, заботился! — зашипела Марина. — Сиделкой был. Чтобы потом все дивиденды снять. Любимый сыночек.
Катя зажала уши.
— Хватит! Прекратите! Папа на нас смотрит!
— Пусть смотрит! — крикнул я в небо, в слепую, серую дымку. — Пусть видит, как его милая семейка грызётся из-за его же блажи! Доволен?
Мы замолчали. Только тяжёлое, свистящее дыхание нарушало тишину. Дуб стоял. Непоколебимый. Казалось, он посмеивается над нами — мелкими, злыми муравьями у его подножия.
Второй день был ещё хуже. Мозоли, боль в спине, тихое, глухое бешенство. Мы копали уже не молча, а бормоча себе под нос проклятия — отцу, дубу, судьбе, которая свела нас здесь. Под корнями открылась какая-то полость — чёрная, сырая дыра. Запахло прелью и тайной.
На третий день мы подпилили последние, самые толстые корни. Руки дрожали от усталости. Лица были в грязи. Мы уже не ругались. Мы просто хотели, чтобы это кончилось.
— На счёт три, — сипло скомандовал я. — Тянуть трос. Раз… два…
Мы рванули. Раздался звук — не треск, а протяжный, глубокий стон, будто умирало что-то огромное и живое. Дуб качнулся, замер на миг и с оглушительным, сокрушающим всё вокруг грохотом рухнул на бок. Земля содрогнулась.
Мы стояли, опираясь на ломы, задыхаясь. Пыль оседала. И перед нами, в зияющей теперь яме, открылось оно.
Не капсула. Не сундук с монетами.
Ржавый, почерневший от времени сейф. Он был тут. Несколько десятилетий. Может, с самой посадки дуба.
Марина первой спрыгнула в яму. Пнула сейф ногой. Звонкий, глухой стук.
— Ну конечно. Секретики. Наш папа-тихоня. Что там, Алексей Николаевич? Золото партии? Расстрельные списки?
— Отойди, — тихо сказал я.
Я спустился рядом. Сейф был старой конструкции, с массивным круглым замком. Я вспомнил, что в багажнике лежит болгарка «на всякий случай». Ирония судьбы.
Оранжевый луч пламени впился в ржавый металл. Искры, шипение. Запах гари и расплавленного металла. Марина и Катя стояли на краю, не дыша. Замок отвалился с тяжёлым лязгом.
Я откинул обгоревшую дверцу.
Внутри не было блеска. Там лежала стопка больших конвертов из плотной, пожелтевшей бумаги. И на каждом было чётко, чёрными чернилами выведено: «Андрей», «Марина», «Екатерина».
Тишина стала абсолютной. Слышно было, как капля воды с корня упала на металл. Тихонько. Как приговор.
Мы вытащили эти конверты. Сели на ствол поваленного дуба — три фигурки, покрытые грязью и холодным потом. У каждого в руках было своё имя.
— Ну что, — голос Марины дрогнул, хотя она пыталась впихнуть в него цинизм. — Вскрываем, детективы? Узнаём, кто на самом деле виноват во всех наших бедах?
— Может, не надо? — пискнула Катя, сжимая свой конверт, будто это была граната. — Может… закопать обратно?
— Поздно, — сказал я. И разорвал свой конверт.
Внутри были бумаги. Официальные. С печатями. Я вытащил первую. «Акт об усыновлении». Дата — за год до моего официального дня рождения. Имя ребёнка — неизвестно. Имя приёмных родителей — Алексей и Галина Николаевы. Мои… родители.
Мир не поехал в сторону. Он просто расслоился. Как плохая фотография. Я видел текст, но не понимал слов. Вытащил следующую бумагу. Медицинская справка. Диагноз: «Травматическая атрофия… вследствие ранения… репродуктивная функция невозможна». Дата — за пять лет до моего рождения.
Значит. Он не мог иметь детей. Вообще. Значит, я… не его. И не… её. Чужой. Случайный ребёнок, взятый из ниоткуда.
Я поднял глаза. Марина листала свои бумаги. Её лицо из серого стало землистым. В руках у неё были письма. Старые, на тонкой, летящей бумаге. Она смотрела на них, и её губы беззвучно шевелились.
— Это… его почерк, — прошептала она. — Он… «Моя дорогая Лена…» Это не мама. Маму звали Галина. Это… кому? Кто такая Лена?
Она выронила письмо, схватилась за следующее. И вдруг захохотала. Резко, истерично, со слезами на глазах.
— Ах ты ж старый… лис! Вот почему! Вот почему ты на меня так смотрел! Вот почему мама… — она задохнулась от хохота, переходящего в рыдания. — Мама умерла от рака. А он… он писал другой женщине о любви. Пока она умирала. И я… я, наверное, на неё похожа. На ту, Лену. Поэтому ты меня ненавидел. Вернее, ненавидел её во мне. Всё. Всё понятно. Браво, папа. Браво.
Катя сидела, не двигаясь. Она просто смотрела на одну-единственную бумажку у себя в руках. Маленькую, современную, из частной лаборатории. «Заключение… ДНК-тест… вероятность отцовства 99,98%». А под ней — другое, старое свидетельство о рождении. На её имя. Но в графе «мать» стояло другое имя. Не Галина. Незнакомое. И чужая фамилия. А внизу, на отдельном листке, его рукой: «Катя. Твоя мать умерла, рожая тебя. Галина — твоя приёмная мать. Она согласилась. Она тебя любила как родную. Прости нас».
Катя не плакала. Она была пуста. Как разбитая ваза, из которой вылилось всё содержимое. Она смотрела на меня, на Марину, и в её взгляде не было ничего. Ни любви, ни родства. Одно сплошное «Кто вы?».
Я швырнул свои документы в грязь.
— Я не ваш брат. Я вообще никто. Приблудный пёс, которого пожалели.
— А я — дочь, которую отец ненавидел за чужое лицо, — сказала Марина, и её голос был страшно спокоен.
— А я… — Катя попыталась говорить, но только беззвучно пошевелила губами. — А я… убила свою мать. Ту, что родила. И обманула ту, что растила. Я… я ошибка. Я, наверное, вообще не должна была родиться.
Мы замолчали. Не потому, что нечего было сказать. Потому что сказать можно было всё — и это всё было бы одним сплошным воплем боли, гнева, предательства. Но вопль застрял где-то внутри, в горле, превратившись в тяжёлый, неподъёмный камень.
Ветер шевелил листья поверженного дуба. Над нами было огромное, равнодушное небо. А мы сидели в яме, которую выкопали сами, с нашими маленькими, страшными правдами в руках. Семья. Настоящая, наконец-то. Собранная по крупицам.
Мы просидели так, может, час. Может, вечность. Сумерки начали сгущаться, окрашивая мир в сизые, грустные тона.
Первой пошевелилась Марина. Она аккуратно, с какой-то неестественной тщательностью, сложила свои письма обратно в конверт.
— Значит, так, — сказала она, не глядя на нас. — Вся наша жизнь… была спектаклем. Для соседей. Для нас самих. А он был режиссёром. И главным лжецом.
— Зачем? — сорвалось у меня. Вопрос был не к ним. К нему. К отцу. К Алексею Николаевичу, который теперь знал ответ, но не мог его дать. — Зачем хранить это? Зачем нести такую ношу? И… зачем вывалить её на нас в конце? Почему не унёс с собой?!
— Потому что он устал, — тихо сказала Катя. Её голос был хриплым, как после долгого молчания. — Дуб… он давил его. Все эти годы. Он хотел от него избавиться. Но не физически. Он хотел… выкорчевать правду. Чтобы она перестала давить. Но сделать это мог только кто-то другой. Мы.
Она посмотрела на свой конверт.
— Он не просит прощения. Он просто… сдаёт отчёт. Всё. Больше нет долга. Нет секретов. Он свободен. А мы… — она обвела взглядом нас, яму, сейф, — а мы теперь будем жить с этим.
Марина встала, отряхнулась. Её лицо в сумерках было жёстким, как из гранита.
— Я уезжаю завтра утром. Этот дом… эта земля… вы можете делить её как хотите. Мне ничего не нужно. У меня теперь есть всё, что я хотела знать. Спасибо, папа. Ты, наконец-то, был со мной честен.
Она развернулась и пошла к дому, не оглядываясь. Её силуэт растворился в темноте.
Я посмотрел на Катю. Она сидела, обняв свои колени, маленькая и бесконечно одинокая.
— Кать…
— Не надо, Андрей, — она перебила меня. — Не надо говорить, что «ничего не изменилось». Всё изменилось. Ты мне не брат. Ты… просто Андрей. Хороший человек, который заботился о старике. Марина мне не сестра. Она… чужая женщина с тяжёлой судьбой. А я… я вообще не знаю, кто я.
Она поднялась.
— Я, наверное, тоже уеду. Куда-нибудь. Мне нужно… переварить. Это как-то.
Она пошла за Мариной, но другой дорогой, в обход дома, к калитке.
Я остался один. Среди вывороченной земли, с поваленным гигантом и зияющим ртом сейфа. Я подобрал свои документы об усыновлении. Разорвал их. Медленно. На мелкие клочки. И бросил в яму. Потом сделал то же самое со справкой о его бесплодии. Бумажки, белые в темноте, упали на ржавый металл.
Я не чувствовал облегчения. Я чувствовал пустоту. Огромную, как эта яма. Дуб выкорчевали. И на его месте осталась только дыра. Дыра в земле. Дыра в прошлом. Дыра в понятии «семья».
Я сел на корточки, опустил голову на колени. И тихо, в полный голос, сказал в темноту:
— Ну что, отец? Доволен? Ты хотел, чтобы мы сделали это сообща. Мы сделали. Мы выкорчевали твой дуб. И всё, что под ним было. И теперь у нас нет ничего общего. Кроме этой ямы. И памяти о том, что мы её выкопали вместе. Поздравляю. Ты своего добился.
Я не ждал ответа. Его не было. Только ветер гудел в ветвях поваленного дерева, как в разбитых струнах огромной арфы.
Через два дня я продал дом с участком первому же покупателю — под снос. Марина к тому времени уже была в Питере. Катя уехала на юг, номер сменила. Мы не созванивались.
Иногда, в самые тихие минуты, мне кажется, что я понимаю его. Он закопал свою тайну под самый крепкий, живой корень, который смог найти. И всю жизнь поливал этот корень, холил его, боялся до него дотронуться. А в конце… в конце попросил нас вскрыть этот нарыв. Чтобы гной вышел. Чтобы рана, наконец, могла зажить. Пусть и оставив после себя страшный, уродливый шрам.
Дуба больше нет. Участок застроили каким-то уродливым осовремененным коттеджем. Но я знаю, что там, под новым фундаментом и плиткой для барбекю, лежит пустой ржавый сейф. И в нём ничего нет. Совсем ничего.
Только эхо нашей общей, выкорчеванной правды. Которая, в конце концов, оказалась единственным, что у нас когда-либо было по-настоящему общего.
******
Спасибо, что дочитали мой рассказ до конца!
Если история откликнулась вам в душе — обязательно напишите, чем задела, какие мысли или воспоминания вызвала.
Мне очень важны ваши отклики и мнения — ведь именно для вас и пишу!
Поставьте, пожалуйста, лайк, если рассказ понравился, и не забудьте подписаться на канал — впереди ещё много уютных, живых историй. Отдельное спасибо всем за донаты!
Обнимаю — и до новых встреч в комментариях!
Сейчас читают: