– Я, короче, покупателей на дачу нашел.
Ирина замерла с чашкой в руке, не донеся до губ. Горячий пар от чая с чабрецом обжигал лицо, но она не чувствовала. Все звуки в маленькой кухне вдруг стихли: и гудение холодильника, и тиканье настенных часов в виде подсолнуха, и даже шум машин за окном.
– Чего? – переспросила она, ставя чашку на стол так резко, что чай плеснулся на клеенку с ромашками.
– Покупателей, говорю, нашел. На развалюху нашу, – муж, Вадим, не отрывался от телефона, водя по экрану толстым пальцем. На его лице играла самодовольная ухмылка. – Ты представляешь, готовы взять, как есть. Даже с этим твоим кривым сараем и скворечником папиным.
Ирина медленно вытерла лужицу чая. Руки слегка дрожали.
– Вадик, ты совсем, что ли? Каких покупателей? Какую дачу? Ты о чем вообще?
– Об этой самой. Ир, ну ты чего, как с Луны свалилась? Дача твоей матери. Шесть соток бесполезной земли. Заросли крапивы по пояс и комары размером с воробья.
Он наконец поднял на нее глаза. Взгляд маслянистый, довольный, как у кота, который стащил сметану.
– Я им, конечно, заливал про «экологически чистый район», «добродушных соседей» и «плодородную почву». Сфоткал твои пионы и папины розы – сочно получилось. В общем, люди клюнули. Дают два миллиона. На руки. Ириш, ты слышишь? Два ляма!
Он отложил телефон, но не для того, чтобы поговорить с ней, а чтобы снова уставиться в окно. Там, под фонарем, стояла их вишневая «девятка» – ржавенькая, с мятым крылом и вечно барахлящим стартером. Вадим смотрел на нее с брезгливостью, будто на таракана.
– Я уже присмотрел нам машину. Новенькая «Крета». Белая! Понимаешь? Мы избавимся от этого корыта и от дачного геморроя разом. Два в одном! Я гений, согласись?
Ирина смотрела на него во все глаза. Она знала, что муж не любит дачу. Знала, что он считает ее обузой. Каждые выходные весной и летом начинались с одного и того же: нытья, уговоров, скандалов. «Опять на эту каторгу?», «Что я там буду делать, спину гнуть?», «Давай лучше в кино или в парк».
Она давно перестала просить его помочь ей прополоть грядки или подкрасить веранду. Сама копалась, сажала, возила рассаду на автобусе. Для нее эти шесть соток были не «развалюхой» и не «геморроем». Это была память.
– Ты в своем уме? – голос Ирины был тихим, но в нем звенела сталь. – Ты нашел покупателей на МОЮ дачу? Ту, что мне мама оставила? Ту, которую строил мой отец?
– Ой, ну началось, – Вадим театрально закатил глаза. – «Память», «отец», «мама». Ир, ну ты же взрослая женщина! Родителей твоих десять лет как нет, царствие им небесное. А земля стоит. Чему она стоит? Копейки приносит? Нет. Только требует. Налоги, ремонт, бензин туда-сюда. И главное, наше с тобой время! А это бесценно.
– Это МОЕ время, – отчеканила Ирина. – И я сама решаю, как его тратить. Если тебе не нравится, можешь провести выходные дома, на диване. Тебя никто не заставляет.
– Так! А деньги, значит, тебе нравится тратить общие? – Вадим перешел в наступление. – Машина-то нам обоим нужна. Или тебе нравится, когда мы на этом ржавом ведре позоримся? Пашке скоро шестнадцать, ему перед девчонками стыдно с отцом на такой развалюхе ездить.
– Паше не стыдно. Мы с ним в прошлом году теплицу ставили, помнишь? Он сам грядку под клубнику вскопал. Ему нравится на даче, – возразила она.
– Да что ты понимаешь! – взорвался Вадим. – Нравится! Ты его спросила? Он просто боится тебя расстроить! А мне он все высказал. Сказал: «Пап, когда мы уже нормальную тачку купим?» А я что ему скажу? Что его мама вцепилась в старый сарай и не дает нам жить по-человечески?
Ирина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Он втягивал в этот грязный разговор их сына. Паша, тихий, спокойный мальчик, который всегда старался никого не обидеть.
– Не ври, – прошептала она. – Пашка такого не говорил.
– Да какая разница, говорил или нет! – отмахнулся Вадим. – Суть-то не меняется. Дача – это балласт. Машина – это необходимость. Мы же семья! Значит, и активы у нас должны быть общие, работать на общее благо. Твоя дача – это наш шанс вырваться из этого… – он обвел рукой их скромную, но чистую кухню, – из этой серости.
– Моя дача – это не актив. Это память о родителях. Это папины руки, которые сколачивали эту веранду. Это мамина яблоня, которую она сажала, когда я родилась. Это…
– Хватит! – прервал ее Вадим. – Твои сопли меня не интересуют. Два миллиона! За этот хлам! Мы такой шанс больше никогда не получим. Люди уже готовы вносить задаток. Я сказал им, что ты завтра привезешь документы на землю.
Ирина рассмеялась. Горько, надрывно.
– Задаток? Документы? Вадик, ты хоть понял, что я тебе сказала? Я не продаю дачу. Ни за два миллиона, ни за двадцать. Никогда.
Он побагровел. Толстые щеки налились кровью.
– Ты что, дура?
– Может, и дура, – согласилась Ирина. – Сентиментальная дура. Только это моя дурь, и я имею на нее право. Дача не продается. Тема закрыта. Позвони своим «покупателям» и скажи, что сделки не будет.
Она встала и демонстративно пошла мыть чашку. Спиной она чувствовала его тяжелый взгляд. Молчание давило.
– Я так не думаю, – наконец сказал он ледяным голосом.
В кухню вплыла его мать, Галина Петровна. Она жила двумя этажами ниже и часто заходила «на чаек», как раз в те моменты, когда в семье назревал конфликт. Она всегда была на стороне сына.
– О чем спорите, детки? Я аж на лестнице слышу, – пропела она, проходя к столу. Она была полной копией Вадима: такое же круглое лицо, маленькие глазки и привычка смотреть на всех с легким пренебрежением.
– Да вот, мама, женушка моя чудит, – пожаловался Вадим. – Я нам машину новую нашел, красавицу! А она отказывается от единственной возможности ее купить.
– Как это отказывается? – нахмурилась Галина Петровна. – Иришка, ты чего? Вадику машина нужна для работы. Да и просто для статуса. Мужчина должен быть на колесах. Это же несерьезно, когда он на трамвае ездит.
– Машина уже есть, – сухо ответила Ирина, ставя чашку в сушилку.
– Ой, не смеши мои седины! – фыркнула свекровь. – Эта развалюха? Ее на свалку пора! Мы с Вадиком на той неделе в салон ездили. Боже, какие там машинки! Чистенькие, пахнут новизной! Вадик сел в одну, беленькую… Как влитой! Сразу видно – хозяин.
Ирина обернулась.
– Вы уже и в салон ездили? Без меня? Приценивались?
– Ну а что такого? – пожал плечами Вадим. – Мечтать не вредно. Я прикинул, сколько не хватает. И тут как раз покупатели на дачу подвернулись. Идеально же! Все сходится!
– Ничего не сходится, – отрезала Ирина. – Галина Петровна, объясните своему сыну, что я не буду продавать наследство своих родителей, чтобы купить ему новую игрушку.
Свекровь поджала губы.
– Ирочка, ну что ты как маленькая? «Наследство», «память»… Это все сантименты. Жить надо сегодняшним днем. Муж – голова, жена – шея. Куда муж смотрит, туда и жена должна поворачиваться. Вадим хочет улучшить жизнь семьи. Ты должна его поддержать.
– Я поддерживаю его во всем, что касается семьи, – твердо сказала Ирина. – Но это – моя личная территория. Моя земля. Моя память.
– Ах вот как? «Моя»? – Галина Петровна встала, уперев руки в бока. – А борщ, который ты варишь из общих продуктов, он чей? А квартира, в которой ты живешь и за которую платит мой сын, чья? А деньги, которые Вадик приносит, тоже «твои»? Когда тебе выгодно, у нас «семья», а как дело дошло до твоих соток, так сразу «моё»?
– Не передергивайте, Галина Петровна.
– Я не передергиваю! Я называю вещи своими именами! – завелась свекровь. – Ты – эгоистка, Ирка! Неблагодарная эгоистка! Мой сын пашет как вол, чтобы тебя обеспечить, а ты ему в благодарность фигу показываешь! Он просит о малом – избавься от этого бурьяна, чтобы купить вещь, нужную всей семье! А ты уперлась рогом!
– Это не бурьян! – голос Ирины сорвался на крик. – Это… это все, что у меня от них осталось! Понимаете вы или нет?
– Да что там осталось-то? Кривой забор и сорняки? – Вадим снова встрял в разговор. – Ир, очнись! Я тебе предлагаю будущее, а ты цепляешься за гнилое прошлое. Это нездорово.
Он подошел к ней, попытался обнять за плечи, но она отшатнулась.
– Не трогай меня.
– Иришка! – возмутилась Галина Петровна. – Как ты с мужем разговариваешь? Совсем стыд потеряла?
Ирина обвела их взглядом. Два одинаковых, сытых, самодовольных лица. Они смотрели на нее как на упрямое, неразумное животное, которое нужно загнать в стойло. В этот момент она поняла, что они никогда не поймут. Для них это действительно были лишь шесть соток земли. Лишь цифры на банковском счете.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Давайте так. Вот эта «развалюха», как вы ее называете… Ее отец строил. Он не был профессиональным строителем, он был инженером на заводе. Но каждую доску, каждый гвоздь он выбирал сам. Он учил меня, как держать молоток. Показывал, как отличать лиственницу от сосны. В этом сарае, Вадик, до сих пор стоит его верстак. А яблоня… Мама посадила ее в год моего рождения. Она говорила: «Будешь расти ты, и будет расти яблонька». И каждый год осенью мы собирали урожай. Эти яблоки, которые ты называешь кислятиной, для меня самые сладкие на свете.
Она перевела дыхание. Слезы стояли в глазах, но она не давала им воли.
– А розы… Папа их привез из Крыма. Тоненькими прутиками. Сказал, что это «сорт королевы Виктории». Может, и врал, не знаю. Но он ухаживал за ними, как за детьми. Укрывал на зиму, подкармливал. Когда мамы не стало, он продолжал это делать. Говорил: «Это для нее». Теперь это для них обоих. Я не могу продать их могилу, понимаете? Пусть и неофициальную.
Галина Петровна скривилась.
– Ирка, ну ты прямо актриса погорелого театра. Мелодрама! А теперь послушай меня. Ты замуж вышла. Ты теперь часть нашей семьи. Семьи твоего мужа. А прошлое надо оставлять в прошлом. Ты обязана думать о благополучии своего мужа и сына, а не о сентиментальных воспоминаниях.
– Я думаю о благополучии сына! – Ирина почувствовала, как внутри закипает ярость. – И я хочу, чтобы он знал: есть вещи, которые не продаются. Память, верность, уважение к своим корням. А вы чему его учите? Продать все, что дорого, ради куска железа на колесах?
– Не куска железа, а статуса! – рявкнул Вадим. – Престижа! Комфорта! Или ты хочешь, чтобы мы так и прозябали в этой дыре, пока другие люди живут? Пока Колька из соседнего подъезда покупает жене «Мазду», а Лешка с работы – «Аутлендер»? Я тоже хочу жить! Имею право!
– Так живи! – крикнула Ирина. – Кто тебе мешает? Иди работай! Зарабатывай! Ты же последние три года с места не сдвинулся! Одна и та же должность, одна и та же зарплата. Вечно ноешь, что начальник – идиот, а коллеги – бездари. Так может, дело не в них, а в тебе? Может, вместо того чтобы сидеть вечерами в телефоне и смотреть тест-драйвы машин, которые ты не можешь себе позволить, стоило бы поискать другую работу? Или повышение попросить?
Вадим задохнулся от возмущения.
– Ах ты!.. Ты меня еще и в безделье упрекаешь? Да я на этой работе здоровье гроблю!
– Не смеши меня! – отрезала Ирина. – Ты приходишь в шесть вечера и валишься на диван. В выходные – отсыпаешься. Я тебя последний раз с книжкой в руках видела, когда ты к сессии в институте готовился. Отец мой после смены на заводе шел и подрабатывал – кому забор починит, кому крышу перекроет. И дачу строил. И никогда не ныл. Потому что он был Мужчина. А ты…
Она осеклась. Но было поздно. Вадим смотрел на нее так, словно она его ударила.
– Так вот оно что… – прошипел он. – Я для тебя, значит, не мужчина. Ты меня со своим покойным папашей сравниваешь?
– Вадик, сынок, не слушай ее! – тут же вмешалась Галина Петровна. – Она злая, потому что сама ничего в жизни не добилась! Сидит в своей библиотеке за три копейки, книжки перебирает! Вот и бесится!
– Я люблю свою работу! – воскликнула Ирина.
– Ха! Любишь! – усмехнулся Вадим, приходя в себя. – Потому что напрягаться не надо. Идеально для такой сентиментальной дуры, как ты. Хорошо устроилась. Я семью тяну, а она «любит работу» и «хранит память». Ну все. Хватит.
Он решительно шагнул к ней.
– Ставлю вопрос ребром. Либо ты завтра достаешь документы на дачу и звонишь со мной покупателям. Либо…
– Либо что? – тихо спросила Ирина.
Он помолчал, наслаждаясь моментом.
– Либо мы разводимся. Я не буду жить с женщиной, которая меня не уважает и ставит гнилые доски выше интересов семьи. Выбирай. Дача или я.
На кухне воцарилась мертвая тишина. Даже Галина Петровна замерла с открытым ртом. Ирина смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Жадного, капризного, жестокого. И она поняла, что он не шутит. Он действительно готов разрушить пятнадцать лет брака ради этой белой «Креты». Ради того, чтобы быть «не хуже Кольки».
Она вспомнила, как отец, уже больной и слабый, в последний раз приезжал на дачу. Он сидел на крыльце, смотрел на яблоню и говорил: «Береги это место, дочка. Это твой корень. Человек без корня – что перекати-поле. Куда ветер подует, туда и покатится».
Ирина выпрямилась. Она посмотрела прямо в маленькие, злые глазки мужа.
– Дача, – сказала она спокойно и отчетливо.
Вадим не сразу понял.
– Что «дача»?
– Я выбираю дачу, – повторила она. – Память о родителях. Уважение к себе. А ты… можешь идти покупать свою «Крету». Только не за мой счет. Собирай вещи.
Он смотрел на нее, и лицо его медленно меняло цвет с багрового на мертвенно-бледный.
– Ты… Ты серьезно?
– Абсолютно.
– Иришка, ты сдурела? – взвизгнула Галина Петровна. – Сынок, да она просто пугает!
– Нет, – Ирина покачала головой. – Я не пугаю. Я просто очень устала. От твоей лени, Вадим. От твоего нытья. От твоей жадности. От твоего неуважения. И от того, что твоя мама знает о нашей семье больше, чем я. Развод так развод.
Вадим пару раз открыл и закрыл рот, как рыба, выброшенная на берег. Затем его лицо исказила злая, презрительная ухмылка.
– Вот и отлично! Думаешь, я пропаду? Да я такую бабу найду, которая ноги мне целовать будет! А ты останеaiся тут одна, со своими гнилыми досками и кислой яблоней! Обнищаешь без меня!
– Посмотрим, – спокойно ответила Ирина.
Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге кухни остановился.
– Ах да, – бросил он через плечо. – Я же задаток у людей взял. Пятьдесят тысяч. Сказал, что ты согласна. Так что теперь у тебя проблемы. Либо ищи деньги, чтобы им вернуть сотню – по закону задаток в двойном размере возвращается, если сделка срывается по вине продавца. Либо продавай дачу. Иначе на тебя в суд подадут за мошенничество. Удачи, сентиментальная дура.
Он вышел, хлопнув дверью. Галина Петrovna, что-то прошипев про «неблагодарную тварь», засеменила следом.
Ирина осталась одна. На кухне все еще висел тяжелый дух конфликта. Холодильник снова загудел, часы на стене отсчитывали секунды. На клеенке с ромашками застыла остывшая чайная лужица. Она села на табурет и закрыла лицо руками.
Впервые за весь вечер она заплакала. Не от обиды, не от жалости к себе. А от холодной, звенящей пустоты, которая образовалась внутри. Она прожила с этим человеком пятнадцать лет. Родила ему сына. И только сейчас увидела его настоящее лицо.
Входная дверь хлопнула еще раз. Вадим ушел.
Ирина подняла голову. Слезы высохли. Наступила мертвая тишина. Утром она первым делом сменит замки. Это было первое, что отец научил ее делать самостоятельно.