Анна открыла глаза и первым делом посмотрела на часы. Электронные цифры светились в полутьме спальни: 06:17. Суббота. Выходной. День, когда можно было бы поспать хотя бы до восьми. Но откуда-то из глубины квартиры уже доносились звуки. Стук кастрюль. Шарканье тапочек по линолеуму. Приглушённое бормотание.
Дмитрий рядом похрапывал, повернувшись на бок. Маша в своей кроватке тоже спала, посапывая носиком. А по квартире уже ходила Татьяна Петровна, свекровь Анны, и начинала свой день так, как привыкла за шестьдесят лет жизни в деревне, где вставали с первыми петухами.
Анна зажмурилась и натянула одеяло на голову. Может быть, если притвориться спящей, день начнётся позже. Может быть, хотя бы сегодня. Но уже через минуту дверь в спальню приоткрылась, и в щель просочился свет из коридора.
– Димочка, вы ещё спите? – голос Татьяны Петровны был тихим, но настойчивым. – Уже седьмой час скоро. Я кашу сварила, надо бы горячую поесть.
Дмитрий застонал и перевернулся на другой бок.
– Мам, суббота же, – пробормотал он, не открывая глаз.
– Ну и что, что суббота? День-то прошёл уже, пора вставать. У меня столько дел ещё переделать надо, а вы всё спите.
Анна сбросила одеяло и села на кровати. Голова была тяжёлой от недосыпа. Последние три недели, с тех пор как Татьяна Петровна приехала «помогать с внучкой», каждое утро начиналось так. В будни Анна вставала в половине седьмого сама, собиралась на работу и почти не замечала этих ранних хлопот свекрови. Но в выходные хотелось хоть немного отоспаться, хоть чуть-чуть побыть в своей постели, не вскакивать по будильнику.
– Татьяна Петровна, мы ещё поспим немного, – сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал вежливо. – Маша спит, нам тоже нужно отдохнуть.
– Да я ж не мешаю, – свекровь прикрыла дверь, но не ушла, Анна слышала, как та стоит за дверью. – Только кашу сварила. Она же остынет. И полы помыть хотела, пока все спят.
– Мам, иди, мы потом встанем, – Дмитрий наконец открыл глаза и посмотрел на будильник. – Господи, даже семи нет ещё.
– Солнышко давно встало, а вы всё в кроватях, – проворчала Татьяна Петровна, наконец отходя от двери. Но звуки на кухне не прекратились. Теперь она гремела ведром, набирая воду, потом застучала шваброй о край ванны.
Анна легла обратно и посмотрела в потолок. Уснуть уже не получится. Организм проснулся, мозг включился, и в голове начали роиться мысли. Неприятные мысли о том, что это повторяется снова и снова, что разговоры не помогают, что Дмитрий не понимает, как это выматывает.
– Дим, поговори с мамой, пожалуйста, – тихо сказала Анна, поворачиваясь к мужу. – Я больше не могу. Каждые выходные одно и то же.
– Аня, ну она же не специально, – Дмитрий потянулся и зевнул. – Просто привыкла рано вставать. В деревне по-другому нельзя.
– Мы не в деревне. Мы в городе, в квартире, и у нас выходной. Я всю неделю работаю, устаю, мне нужно высыпаться.
– Ну потерпи немного. Она же скоро уедет. Две недели всего осталось.
Анна промолчала. Две недели. Ещё четырнадцать утренних побудок. Ещё четырнадцать дней, когда в своей собственной квартире она не могла просто поспать в выходной. И потом Татьяна Петровна уедет в деревню, и через месяц снова приедет. И всё повторится.
Она встала, накинула халат и вышла из спальни. На кухне пахло овсяной кашей и свежезаваренным чаем. Татьяна Петровна, в старом цветастом халате и тапочках на босу ногу, стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле.
– А, Анечка, встала! – обрадовалась она. – Вот и хорошо. Я кашу сварила, с маслом, как ты любишь. Садись, сейчас налью.
– Спасибо, Татьяна Петровна, я ещё не хочу есть, – Анна прошла к холодильнику и достала бутылку воды. – Просто попить пока.
– Как это не хочешь? Завтрак пропустишь, потом желудок болеть будет. Давай хоть немного.
– Не хочу, правда, – Анна налила воды в стакан и сделала несколько глотков. Её раздражало это навязывание еды, это постоянное «давай, ешь, надо». Раздражало, что приходится объяснять, что она взрослый человек и сама знает, когда ей есть.
– Ну как хочешь, – свекровь вздохнула и отставила кастрюлю. – Тогда я пока пойду полы помою. А то вчера не успела, вы поздно пришли, шуметь не хотела.
– Татьяна Петровна, может, не надо сейчас? Маша же спит, шум её разбудит.
– Да я тихонько, ты не переживай. Я ж привыкла, быстро управлюсь.
Анна вышла из кухни, не дослушав. Бесполезно. Каждый раз одно и то же. Она говорит, просит, объясняет, а Татьяна Петровна всё равно делает по-своему. Не из вредности, нет, Анна это понимала. Просто у свекрови были свои представления о том, как должен идти день, когда нужно убираться, как кормить семью, и эти представления не совпадали с тем, как жила Анна.
Она вернулась в спальню и села на край кровати. Дмитрий уже снова засыпал, укрывшись с головой. А из кухни послышался плеск воды, скрип швабры по полу. Громкий. Совсем не тихий.
Через пять минут Маша проснулась и заплакала.
***
Анна познакомилась с Дмитрием шесть лет назад, на корпоративе у общих знакомых. Он работал инженером на заводе, она училась на последнем курсе архитектурного и подрабатывала в небольшой фирме «Фасад». Дмитрий был спокойным, надёжным, немногословным. Из тех мужчин, которые не бросаются красивыми словами, но делают то, что обещают. Он сразу понравился Анне своей основательностью, какой-то твёрдостью характера.
Они встречались два года, потом поженились. Свадьба была скромная, без лишнего шума. Татьяна Петровна приехала из деревни, привезла с собой банки с вареньем, солёные огурцы, мёд. Анна тогда подумала, что свекровь милая, простая женщина. Располагающая. Она не лезла с советами, не критиковала, только иногда вздыхала, глядя на городскую суету, и говорила, что в деревне жизнь спокойнее, понятнее.
Деревня, где жила Татьяна Петровна, находилась в двухстах километрах от города. Небольшая, человек двести жителей, в основном пенсионеры и несколько семей с детьми. Муж Татьяны Петровны, отец Дмитрия, умер десять лет назад от инфаркта. С тех пор она жила одна, в старом деревянном доме с печкой и колонкой во дворе. Электричество было, но вода холодная, баня топилась по субботам, огород занимал половину участка.
Первые два года брака Татьяна Петровна приезжала редко, на праздники. Анна работала в архитектурной фирме, Дмитрий на заводе, жили они размеренной, спокойной жизнью. Квартиру снимали двухкомнатную, на окраине, но им её хватало. Планировали завести ребёнка через пару лет, когда встанут на ноги, накопят денег.
Но получилось иначе. Маша родилась три года назад, и всё изменилось. Анна ушла в декрет, денег стало меньше, усталости больше. Первые месяцы были тяжёлыми, бессонные ночи, постоянное беспокойство. Татьяна Петровна приезжала помогать, сидела с внучкой, пока Анна отсыпалась, готовила обеды, убиралась. Анна была благодарна, очень благодарна. Свекровь казалась спасением.
Но со временем начали проявляться разногласия. Татьяна Петровна считала, что ребёнка нужно туго пеленать, Анна читала современные статьи и знала, что этого делать не стоит. Свекровь настаивала на том, чтобы кормить Машу по часам, Анна кормила по требованию. Татьяна Петровна говорила, что памперсы вредные, лучше пелёнки и ползунки, Анна не представляла, как без памперсов можно вообще жить в городе.
Каждый раз начинались споры, тихие, но упорные. Татьяна Петровна никогда не кричала, не скандалила, но гнула своё. «Я троих вырастила, знаю, как надо», говорила она. И Анна чувствовала себя виноватой, незнающей, неопытной. Она ведь правда не знала, как надо, это был её первый ребёнок. А Татьяна Петровна растила детей, хоть и давно, и у неё был опыт.
Но самым сложным оказалось не это. Самым сложным оказалось то, что Татьяна Петровна не могла сидеть без дела. Она вставала в шесть утра, к семи уже убирала квартиру, готовила завтрак, стирала, гладила. К обеду она уставала, садилась на диван и дремала, а потом снова бралась за работу. Вечером ложилась в девять, иногда в половине десятого, не позже. Так было заведено в деревне, так жила она всю свою жизнь, и по-другому не умела.
Первые недели после родов Анна была так измотана, что не замечала этого ритма. Спала, когда получалось, просыпалась, кормила Машу, снова засыпала. Но когда ребёнок подрос, начал спать дольше, Анна стала понимать, что этот режим её не устраивает. Она не хотела вставать в шесть утра в выходной. Она не хотела, чтобы кто-то гремел кастрюлями, когда она спит. Она хотела тишины, покоя, своего пространства.
Она пыталась говорить об этом с Дмитрием.
– Дим, твоя мама очень помогает, я благодарна, но мне нужно высыпаться. Может, попросишь её вставать попозже?
– Аня, ну она привыкла так. В деревне всегда рано встают. Не может она по-другому.
– Но мы не в деревне. Мы можем вставать, когда захотим. Хотя бы в выходные.
– Ну потерпи немного. Она же старается, помогает нам.
И Анна терпела. Потому что Татьяна Петровна правда помогала. Она сидела с Машей, пока Анна выходила в магазин, готовила обеды, стирала бельё. Она делала массу полезных вещей, и отказаться от этой помощи было глупо. Но с каждым месяцем Анна чувствовала, что устаёт не только от материнства, но и от постоянного присутствия свекрови, от необходимости подстраиваться, объяснять, оправдываться.
Когда Маше исполнилось полтора года, Анна решила выйти на работу. Декретный отпуск ещё не закончился, но она не могла больше сидеть дома. Не могла больше терпеть это замкнутое пространство, где она постоянно с кем-то, где нет её собственного угла, где каждое утро начинается не так, как она хочет.
– Я нашла няню, буду работать три дня в неделю, – сказала она Дмитрию вечером, когда они сидели на кухне после ужина.
– Серьёзно? А зачем? Мама же помогает, денег хватает.
– Мне нужно работать. Я не могу больше сидеть дома.
– Но Маша ещё маленькая.
– У неё будет няня. И твоя мама тоже будет приезжать. Всё будет хорошо.
Дмитрий пожал плечами.
– Ну, если ты так хочешь.
Татьяна Петровна отреагировала иначе.
– Как это на работу? А кто с ребёнком будет?
– Няня. Я уже нашла, проверенная женщина, с рекомендациями.
– Какая няня? Чужая тётка? Нет, Анечка, это не дело. Я лучше сама буду приезжать, буду с Машенькой сидеть. Ты работай спокойно, а я за внучкой присмотрю.
Анна поняла, что допустила ошибку. Она не хотела, чтобы Татьяна Петровна приезжала ещё чаще. Она хотела, наоборот, чтобы визиты стали реже, чтобы появилось своё пространство, свои правила в доме.
– Татьяна Петровна, спасибо, но няня уже согласилась. И вам тяжело так часто ездить, у вас дом, огород.
– Да какой огород в это время года! Снега по колено. Я лучше здесь буду, с семьёй, с внучкой. Не буду же я позволять чужим людям растить моих кровиночек.
И она приехала. Приехала в понедельник, привезла две сумки с продуктами, банки с вареньем, мешок картошки. Сказала, что пробудет три недели, пока Анна на работе.
– Потом на недельку в деревню съезжу, по хозяйству посмотрю, и снова приеду, – сказала она, вешая свою куртку в прихожей. – Так и будем с тобой, Анечка, дежурить. Ты работаешь, я с Машей. Потом я отдыхаю, ты с Машей. Хорошо ведь придумала?
Анна кивнула, не находя слов. Хорошо. Конечно, хорошо. Только это не то, чего она хотела.
***
Первая неделя работы была спасением. Анна приходила в офис, садилась за свой стол, включала компьютер и погружалась в чертежи, сметы, планы. Работа требовала сосредоточенности, внимания, и в эти часы Анна не думала ни о свекрови, ни о ранних побудках, ни о том, что дома кто-то снова переставил её кастрюли и сложил полотенца не так, как она привыкла.
Коллеги радостно встретили её возвращение. Начальник, Сергей Игоревич, пожилой мужчина с седыми усами и вечно помятым костюмом, улыбнулся и сказал:
– А мы уж думали, ты совсем в декрет ушла. Хорошо, что вернулась. Без тебя тут всё кувырком было.
Анна знала, что это не совсем правда. Без неё справлялись. Но приятно было слышать, что её ценят, что она нужна не только как мать и жена, но и как специалист.
Работала она три дня в неделю, с понедельника по среду. В четверг и пятницу сидела дома с Машей, а в выходные должна была отдыхать. Так планировалось. Но реальность оказалась другой.
Татьяна Петровна вставала в шесть утра каждый день. Без выходных. В будни Анна уже не замечала этого, она сама поднималась рано, собиралась, уезжала. А свекровь оставалась с Машей, играла, кормила, гуляла. Всё было хорошо. Но когда приходили выходные, начиналась та же история.
В субботу, в семь утра, Татьяна Петровна уже гремела на кухне. Она варила кашу, пекла блины, мыла полы, стирала. Она не могла просто сидеть, не могла просто тихо заниматься своими делами. Она шумела, двигалась, говорила вслух сама с собой, напевала старые советские песни.
Анна просыпалась от этого шума и лежала в кровати, уставившись в потолок. Она пыталась снова заснуть, закрывала глаза, натягивала одеяло, но сон уходил. Организм уже проснулся, мозг включился, и начинался новый день. Не тогда, когда она хотела, а тогда, когда решила Татьяна Петровна.
Первые выходные Анна промолчала. Потерпела. Но на вторые не выдержала.
В субботу утром, когда часы показывали половину седьмого, а из кухни уже доносилось пыхтение свекрови и грохот кастрюль, Анна встала, накинула халат и вышла.
– Татьяна Петровна, доброе утро, – сказала она, стараясь говорить спокойно. – Вы не могли бы чуть потише? Мы ещё спим, устали за неделю.
Свекровь обернулась, держа в руках сковородку.
– Ой, Анечка, прости, я тихо стараюсь. Думала, вы не услышите. Я ж блинчики хотела напечь, к завтраку. Машенька любит.
– Спасибо, но Маша ещё спит. И мы тоже хотели поспать. Может, попозже начнёте готовить?
– Так они уже почти готовы, вот последний переворачиваю. Сейчас всё, я больше шуметь не буду.
Но через десять минут она снова гремела ведром, набирая воду для мытья полов. Анна вернулась в спальню и легла, но уснуть уже не смогла. Дмитрий спал, Маша тоже. А она лежала и смотрела в окно, где только начинало светать, и думала о том, что так продолжаться не может.
В следующий раз она попробовала поговорить вечером, когда Татьяна Петровна уже собиралась спать.
– Татьяна Петровна, можно вас попросить? Вы не могли бы в выходные вставать попозже? Ну хотя бы в восемь, не в шесть?
Свекровь посмотрела на неё с удивлением.
– Как это попозже? Я же и так встаю поздно. Раньше в пять вставала, ещё в темноте, а теперь до шести сплю.
– Но это в деревне так принято. А здесь, в городе, люди в выходные отдыхают.
– Да я не мешаю же. Тихонько всё делаю.
– Мешаете, Татьяна Петровна. Нас будит шум, грохот посуды.
Свекровь обиделась. Анна увидела, как изменилось её лицо, как сжались губы.
– Ну извини, конечно. Я старалась помочь, а получается, только мешаю. Буду знать.
На следующее утро она встала так же рано, но делала всё демонстративно тихо. Ходила на цыпочках, ставила кастрюли осторожно, почти беззвучно. Но всё равно шумела. Потому что как ты ни старайся, если человек двигается по квартире, открывает шкафы, моет посуду, это слышно.
Анна поняла, что разговоры не помогают.
Она попробовала поговорить с Дмитрием снова, но разговор зашёл в тупик.
– Дим, я не могу так больше. Каждые выходные одно и то же. Я прошу её не шуметь, она обижается, но продолжает делать по-своему.
– Аня, ну что ты хочешь от неё? Она всю жизнь так жила. Для неё это нормально.
– А для меня ненормально. Это моя квартира, мои выходные, и я хочу спать, когда хочу.
– Ты эгоистка.
Это слово ударило Анну больнее, чем она могла предположить. Эгоистка. Она эгоистка, потому что хочет высыпаться. Потому что хочет иметь своё пространство. Потому что не может жить в чужом ритме.
– Я не эгоистка, – сказала она тихо. – Я просто устала. Я работаю, я забочусь о Маше, я поддерживаю дом. И я хочу иметь право на отдых в своём собственном доме.
– Мама помогает нам. Без неё было бы намного тяжелее.
– Я знаю. Но я не могу больше терпеть это.
– Тогда что ты предлагаешь? Выгнать её?
– Нет, конечно. Я хочу, чтобы ты с ней поговорил. Объяснил, что нам важно высыпаться. Попросил её не шуметь по утрам в выходные.
– Я говорил. Она старается.
– Недостаточно.
Дмитрий вздохнул и отвернулся.
– Не знаю, что тебе ещё сказать.
Разговор закончился ничем.
***
К концу третьей недели Анна была на пределе. Она не высыпалась, всё время была на нервах, срывалась на Машу по мелочам, ссорилась с Дмитрием. Она понимала, что это неправильно, что она должна держать себя в руках, но не могла. Усталость накапливалась, как снежный ком, и с каждым днём становилось только хуже.
Работа, которая сначала была отдушиной, теперь стала дополнительной нагрузкой. Анна не успевала доделывать проекты, начальник делал замечания, коллеги смотрели с сочувствием. Она понимала, что работает плохо, но ничего не могла с собой поделать. Мозг отказывался соображать, концентрация пропадала, ошибки множились.
В среду вечером, вернувшись с работы, она обнаружила, что Татьяна Петровна переставила всю мебель в гостиной.
– Я думала, так удобнее будет, – объяснила свекровь. – Диван к окну, шкаф у стены. Больше места стало, видишь?
Анна посмотрела на комнату, которая теперь выглядела совсем по-другому, и почувствовала, как внутри что-то сжимается. Это была её квартира. Её пространство. И кто-то снова, без спроса, изменил его по своему усмотрению.
– Татьяна Петровна, зачем вы это сделали? – спросила она, стараясь не повышать голос. – Это же наша квартира. Надо было спросить.
– Да я ж хотела как лучше. Думала, обрадуешься.
– Я не обрадовалась. Мне было удобно так, как было.
– Ну так давай обратно переставим.
– Не надо. Оставьте, как есть.
Но осадок остался. Ещё один камень в копилку раздражения.
В четверг утром Анна не пошла на работу. Она позвонила Сергею Игоревичу и сказала, что заболела. Это была ложь, но она не могла больше. Ей нужен был хотя бы один день, чтобы побыть одной, в тишине, без работы, без свекрови, без обязанностей.
Когда Татьяна Петровна узнала, что Анна остаётся дома, она решила, что раз невестка больна, нужно за ней ухаживать.
– Анечка, ложись, я тебе чаю с мёдом принесу. И малиной. Малина всё лечит.
– Спасибо, не надо, я просто полежу.
– Как это не надо? Ты же больная. Надо температуру сбивать.
– У меня нет температуры.
– Ну всё равно. Полежи, я приготовлю тебе супчик куриный.
Анна закрылась в спальне и легла на кровать. За стеной слышались голоса, смех Маши, звуки кухонной возни. Она не отдыхала, даже наоборот. Она лежала и слушала, как в её доме живут без неё, как её присутствие или отсутствие ничего не меняет. Татьяна Петровна всё равно делала то, что считала нужным, всё равно шумела, готовила, убирала.
К вечеру Анна поняла, что больше не может просто терпеть. Нужно что-то делать. Но что? Разговоры не помогали. Дмитрий не поддерживал. Татьяна Петровна не слышала.
И тогда пришла идея. Неприятная, неправильная, но действенная.
***
В пятницу вечером Татьяна Петровна, как обычно, легла спать в девять часов. Она поужинала, помыла посуду, посмотрела немного телевизор и отправилась на раскладушку в гостиной, где спала всё это время.
– Спокойной ночи, – сказала она, закрывая за собой дверь.
– Спокойной ночи, – ответила Анна.
Дмитрий уже лежал в спальне, листал телефон. Маша спала в своей кроватке. Анна подождала ещё полчаса, убедилась, что свекровь уснула, и пошла на кухню.
Она включила радио. Громко. Станцию «Весна», которая передавала современную музыку, весёлую и энергичную. Потом открыла кран и начала мыть посуду, которую специально оставила с ужина. Гремела кастрюлями, ставила тарелки в сушилку, бренчала вилками и ложками.
Через пару минут из гостиной послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в проёме появилась Татьяна Петровна, в старой ночной рубашке, растерянная и заспанная.
– Аня, что случилось? Почему такой шум?
Анна обернулась, не выключая воду.
– Посуду мою. Забыла после ужина, вот решила помыть.
– Так уже поздно же. Половина десятого.
– Ещё не десять. По закону до десяти можно шуметь. Так что я ничего не нарушаю.
Татьяна Петровна растерянно моргнула.
– Но я уже легла. Я же не могу заснуть при таком грохоте.
– А я не могу заснуть, когда вы в шесть утра гремите кастрюлями, – сказала Анна, не повышая голоса. – Но вы говорите, что не мешаете.
Повисла пауза. Свекровь стояла, переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, что ответить. Потом развернулась и вернулась в гостиную, закрыв за собой дверь.
Анна продолжала мыть посуду. Медленно, тщательно, долго. Радио играло, вода шумела. Она знала, что поступает жестоко. Знала, что это месть, воспитание через демонстрацию. Но другого способа не осталось. Слова не работали, просьбы игнорировались. Оставалось только показать, как это, когда тебя будят, когда не дают отдыхать, когда игнорируют твои потребности.
Когда она закончила, было уже десять вечера. Радио она выключила, вытерла руки и пошла в спальню. Дмитрий лежал на кровати и смотрел на неё с недоумением.
– Что это было?
– Посуду мыла.
– В половине десятого? Так громко?
– Не успела раньше. Устала. Решила перед сном помыть.
– Ты специально.
Анна посмотрела на него.
– Да, специально. Может быть, теперь твоя мама поймёт, как это, когда кто-то шумит, когда ты хочешь спать.
– Ты ведёшь себя как ребёнок.
– А ты ведёшь себя как трус. Ты не можешь защитить меня, поговорить с матерью, объяснить ей нормальные вещи. Ты просто говоришь, что надо потерпеть. Ну вот, я и показала, что терпеть буду не только я.
Дмитрий промолчал. Он отвернулся к стене и больше не говорил. Анна легла рядом и закрыла глаза. Внутри всё дрожало, сердце стучало, но было и облегчение. Она сделала то, что должна была сделать. Пусть это было некрасиво, пусть унизительно, но она больше не могла молчать и терпеть.
***
Утром в субботу Анна проснулась сама. Посмотрела на часы. Половина восьмого. В квартире была тишина. Полная, непривычная тишина.
Она встала, накинула халат и вышла из спальни. На кухне никого не было. Посуда чистая, стояла в сушилке. Плита холодная. Никто не варил кашу, не пёк блины, не гремел кастрюлями.
Дверь в гостиную была закрыта. Анна тихонько приоткрыла её и заглянула внутрь. Татьяна Петровна лежала на раскладушке, отвернувшись к стене, укрывшись одеялом с головой. Спала или притворялась, Анна не знала.
Она закрыла дверь и вернулась на кухню. Поставила чайник, достала чашку. Села за стол и посмотрела в окно. На улице был ясный, морозный день. Солнце светило ярко, снег блестел.
Внутри было странное чувство. Победа, но какая-то горькая. Облегчение, но с привкусом стыда. Анна добилась своего, но каким способом. Она не договорилась, не нашла компромисс, не построила взаимопонимание. Она просто показала силу. Показала, что может сделать так же больно, как делали ей.
В девять часов проснулась Маша. Анна пошла к ней, взяла на руки, переодела, покормила. Татьяна Петровна всё ещё не выходила из гостиной.
В половине десятого дверь наконец открылась. Свекровь вышла, одетая в домашний халат, причёсанная, но с каким-то осунувшимся лицом. Она прошла на кухню, налила себе воды, выпила молча.
– Доброе утро, Татьяна Петровна, – сказала Анна.
– Доброе, – коротко ответила свекровь.
Она не стала готовить завтрак. Не стала мыть полы. Села на диван в гостиной, взяла Машу на руки и начала с ней тихо играть, показывая кубики, напевая детские песенки вполголоса.
Дмитрий вышел из спальни ближе к одиннадцати. Посмотрел на мать, на Анну, ничего не сказал. Позавтракал молча и ушёл в комнату.
День прошёл в странной, напряжённой тишине. Анна занималась своими делами, готовила обед, убиралась. Татьяна Петровна сидела с Машей, читала ей книжки, но делала всё тихо, незаметно. Как будто боялась лишний раз напомнить о себе.
Вечером, когда Маша уснула, Анна и Татьяна Петровна остались вдвоём на кухне. Дмитрий ушёл в душ.
Свекровь наливала себе чай и вдруг сказала, не глядя на Анну:
– Я поняла. Извини, что будила. Не подумала, что так мешаю.
Анна не ожидала извинений. Она приготовилась к обидам, к молчанию, к холодной войне. Но не к этому.
– Спасибо, что поняли, – ответила она тихо. – Я не хотела вас обижать. Просто устала очень.
– Я знаю. Ты ж и работаешь, и с ребёнком. Тяжело.
Они помолчали. Потом Татьяна Петровна добавила:
– Я скоро уеду. Через неделю. Отдохнёте без меня.
– Вы нам помогаете, правда. Просто нужно было договориться о режиме.
– Договорились, значит.
Разговор закончился. Неловкий, короткий, но вроде бы примиряющий. Анна не знала, что чувствовать. Вроде бы конфликт разрешился. Вроде бы теперь будет лучше. Но почему-то на душе было тяжело.
***
Следующую неделю Татьяна Петровна вставала не раньше половины восьмого. Она делала всё тихо, старалась не шуметь, не греметь. Если Анна или Дмитрий ещё спали, она сидела в гостиной с книжкой или тихо играла с Машей. Она не готовила завтрак, пока не просыпались все. Не мыла полы, пока кто-то спал.
Анна чувствовала облегчение. Наконец-то она могла высыпаться в выходные. Наконец-то в доме было спокойно. Но радости не было. Было что-то другое. Какая-то пустота, какой-то осадок.
Татьяна Петровна стала другой. Не злой, не обиженной, но отстранённой. Она помогала по дому, сидела с Машей, но делала это механически, без прежнего энтузиазма. Раньше она пела песни, возилась с внучкой, смеялась. Теперь была тихой, молчаливой. Как будто что-то внутри неё сломалось.
Дмитрий это тоже заметил. Однажды вечером он сказал Анне:
– Мама странная какая-то стала.
– В смысле?
– Тихая. Раньше она всё время что-то говорила, суетилась. А теперь молчит.
– Ну и хорошо. Меньше шума.
– Не знаю. Мне не нравится. Как будто она обиделась.
– Она не обиделась. Она просто поняла, что нужно уважать наш режим.
– Может быть.
Но Дмитрий был прав. Татьяна Петровна была обижена. Анна видела это по её глазам, по тому, как она смотрела на невестку, по тому, как избегала лишних разговоров. Свекровь приняла правила игры, но приняла их не потому, что поняла и согласилась, а потому что испугалась. Испугалась, что её прогонят, что больше не позовут, что потеряет связь с сыном и внучкой.
Анна понимала это и чувствовала вину. Она не хотела обижать Татьяну Петровну. Она не хотела унижать её, делать больно. Она просто хотела иметь право на свой собственный дом, на свой режим, на свою жизнь. Но получилось так, что это право она отвоевала не договорённостью, не пониманием, а силой.
В среду вечером Татьяна Петровна собрала вещи. Она аккуратно сложила свою одежду в старую дорожную сумку, завернула в газету банки с вареньем, которые привезла и не успела использовать.
– Завтра с утра уеду, – сказала она. – Автобус в девять.
– Хорошо. Мы вас проводим.
– Не надо. Сама дойду до остановки. Недалеко.
– Дим вас отвезёт на машине.
– Не надо, говорю. Я привыкла сама.
Утром в четверг Татьяна Петровна встала в семь. Оделась, взяла сумку, зашла в спальню попрощаться с Машей, которая ещё спала. Поцеловала внучку в лоб, постояла, глядя на неё, потом тихо вышла.
Анна проводила её до дверей.
– Татьяна Петровна, спасибо, что помогали. Приезжайте ещё.
– Приеду, – коротко ответила свекровь. – Только попозже. Дел у меня в деревне много.
– Хорошо.
Они обнялись, но как-то формально, без тепла. Татьяна Петровна вышла на лестничную площадку, и Анна закрыла дверь.
Она вернулась на кухню и села за стол. В квартире было тихо. Тихо так, как она хотела. Тихо, как должно быть в её доме. Но почему-то эта тишина не приносила радости.
***
Прошёл месяц. Татьяна Петровна не звонила. Дмитрий несколько раз связывался с ней сам, спрашивал, как дела, как здоровье. Она отвечала коротко, что всё нормально, дела идут, в деревне хлопот хватает. Когда Дмитрий спрашивал, приедет ли она снова, она говорила, что пока не знает, посмотрит.
Анна чувствовала, что что-то сломалось. Она добилась своего, установила границы, получила право на свой режим в своём доме. Но какой ценой. Ценой отношений со свекровью. Ценой семейного мира. Ценой того тепла, которое, пусть и с натяжками, всё-таки было между ними.
Няня, которую Анна наняла ещё до того, как Татьяна Петровна приехала в последний раз, оказалась хорошей женщиной. Она приходила три раза в неделю, сидела с Машей, пока Анна работала. Она была профессиональной, аккуратной, не лезла со своими советами. Но она была чужой. И Анна знала, что Маше лучше с бабушкой, с родным человеком, чем с наёмной няней.
Иногда Анна ловила себя на мысли, что зря устроила тот вечер с громким радио и грохотом посуды. Может быть, нужно было ещё раз попробовать поговорить. Может быть, нужно было найти другие слова. Может быть, если бы она попросила Дмитрия серьёзнее вмешаться, он бы это сделал.
Но с другой стороны, она столько раз пыталась. Столько раз объясняла, просила, намекала. И ничего не работало. Татьяна Петровна продолжала жить по своим правилам, а Дмитрий продолжал говорить, что надо потерпеть. И только когда Анна показала, как это, когда тебя не слушают, когда игнорируют твои потребности, только тогда что-то изменилось.
Она рассказала об этой ситуации подруге, Оксане, с которой вместе училась в архитектурном. Они встретились в кафе в субботу, пока Дмитрий сидел дома с Машей.
– Представляешь, я вела себя как ребёнок, – сказала Анна, помешивая кофе. – Назло включила радио и греметь начала.
Оксана усмехнулась.
– Ну и правильно. Иногда только так и можно достучаться.
– Но я чувствую себя ужасно. Как будто унизила её.
– Ань, а она тебя не унижала? Каждое утро будила, игнорировала твои просьбы, делала вид, что не понимает. Это тоже унижение, просто более тонкое.
– Может быть. Но всё равно неприятно. Я же не хотела конфликта.
– Никто не хочет. Но иногда конфликт, это единственный способ решить проблему. Ты установила границы. Это правильно.
– А почему тогда так тяжело?
Оксана пожала плечами.
– Потому что мы так воспитаны. Особенно женщины. Нам с детства говорят, что надо быть мягкими, понимающими, уступчивыми. А когда мы пытаемся отстоять своё, нас обвиняют в эгоизме. Но послушай, Аня, ты имеешь право на свою жизнь. На свой дом. На свой сон в выходные. Это не эгоизм. Это нормально.
Анна кивнула. Она понимала, что Оксана права. Но почему-то от этого не становилось легче.
***
В конце второго месяца Дмитрий позвонил матери и попросил её приехать на Машин день рождения. Девочке исполнялось два года, они планировали небольшой праздник, позвали несколько друзей с детьми.
Татьяна Петровна сначала отказалась.
– Нет, Димочка, я не смогу. У меня тут корова отелилась, соседка больная, не могу её одну оставить.
– Мам, ну это же внучка. Ей два года. Она тебя ждёт.
– Маша маленькая, она не поймёт, приду я или нет.
– Но мы поймём. Приезжай, пожалуйста.
После долгих уговоров Татьяна Петровна согласилась приехать на один день, в субботу утром, и в воскресенье вечером уехать обратно.
Анна готовилась к этой встрече с тревогой. Она не знала, как они будут общаться, не будет ли напряжения, не вернётся ли всё на круги своя. Она убрала квартиру, приготовила еду, купила подарки для Маши.
В субботу в девять утра раздался звонок в дверь. Татьяна Петровна стояла на пороге с большой сумкой, одетая в старенькое пальто и вязаную шапку. Она выглядела уставшей, постаревшей.
– Здравствуйте, Татьяна Петровна, – Анна обняла свекровь. – Проходите, раздевайтесь.
– Здравствуй, Анечка.
Они прошли на кухню. Дмитрий обнял мать, Маша радостно закричала «Баба!» и потянула ручки. Татьяна Петровна взяла внучку, прижала к себе, и Анна увидела, что у неё на глазах слёзы.
День прошёл хорошо. Приехали гости, дети играли, взрослые разговаривали, пили чай, ели торт. Татьяна Петровна была тихой, держалась в стороне, но с Машей возилась охотно, играла, читала книжки.
Вечером, когда гости разошлись, а Маша уснула, они втроём сидели на кухне и пили чай.
– Мама, останься ещё на недельку, – сказал Дмитрий. – Зачем тебе завтра уезжать?
– Нет, сынок. Мне домой надо. Дел много.
– Какие дела в конце зимы? Огород под снегом.
– Всякие дела. Дом большой, за ним уход нужен.
Повисла пауза. Анна понимала, что Татьяна Петровна не хочет оставаться не из-за дел. Она не хочет оставаться, потому что здесь ей неуютно. Потому что здесь её не ждут так, как раньше. Потому что здесь теперь действуют другие правила, правила Анны, и Татьяна Петровна больше не чувствует себя хозяйкой, помощницей, нужным человеком.
– Татьяна Петровна, – сказала Анна тихо. – Мы будем рады, если вы останетесь. Правда.
Свекровь посмотрела на неё долгим взглядом.
– Спасибо, Анечка. Но нет. Мне лучше дома.
– Но вы же приедете ещё? К лету, например?
– Приеду. Обязательно приеду. Только попозже.
Они закончили чай в молчании. Потом Татьяна Петровна ушла спать в гостиную, Дмитрий и Анна, в спальню.
Лёжа в темноте, Анна думала о том, что произошло. Она добилась своей цели. Она установила личные границы в семье, отвоевала право на свой режим, на свою жизнь. Но отношения со свекровью изменились. Они стали холоднее, формальнее. Татьяна Петровна теперь держалась на расстоянии, не лезла, не навязывалась, но и не была той тёплой, открытой бабушкой, которой была раньше.
Конфликт поколений разрешился, но разрешился не любовью и пониманием, а силой. Анна показала, что в этом доме правила устанавливает она, и Татьяна Петровна подчинилась. Но подчинилась не потому, что поняла и приняла, а потому что испугалась, что её не будут звать, что потеряет связь с семьёй.
И теперь между ними была стена. Невидимая, но ощутимая. Стена взаимной обиды, недосказанности, невысказанных претензий.
***
Утром в воскресенье Татьяна Петровна встала в восемь. Тихо, не шумела. Оделась, собрала вещи. Попрощалась с Машей, с Дмитрием, с Анной.
– До свидания. Спасибо, что позвали.
– Спасибо, что приехали, – сказала Анна. – Машенька так радовалась.
– Я тоже радовалась.
Дмитрий отвёз мать на автовокзал. Вернулся через час, молчаливый, задумчивый.
– Как она? – спросила Анна.
– Нормально. Говорит, что весной, может, приедет. Если позовём.
– Конечно, позовём.
Дмитрий посмотрел на жену.
– Аня, а ты правда хочешь, чтобы она приезжала?
– Хочу. Просто... просто чтобы было по-другому. Чтобы мы могли договориться.
– Но вы же договорились. Она теперь не будит по утрам.
– Да. Но какой ценой.
– Какой ценой?
Анна вздохнула.
– Ценой того, что теперь она боится нас. Боится, что мы её прогоним. Боится быть собой.
– Она не боится. Просто поняла, что надо уважать наши правила.
– Может быть.
Они замолчали. Каждый думал о своём.
Анна знала, что Дмитрий не понимает её чувств. Для него всё было просто: была проблема, проблема решилась. Мать перестала будить по утрам, все довольны. Но Анна видела глубже. Она видела, что проблема не решилась, а просто загнала конфликт внутрь. Татьяна Петровна не изменила своё отношение, она просто научилась скрывать его. Она не поняла, почему Анне важно высыпаться, она просто испугалась последствий.
И теперь, когда она приедет в следующий раз, она будет ходить на цыпочках, бояться лишний раз пошуметь, лишний раз что-то сказать. Она будет гостьей в доме сына, а не членом семьи. А это было грустно. Грустно и неправильно.
Но как можно было сделать иначе? Анна не знала. Она пыталась говорить, объяснять, просить. Ничего не работало. Оставался только один способ: показать силу. И она показала. И теперь пожинала плоды этой победы.
***
Прошла весна. Татьяна Петровна не приезжала. Звонила редко, по праздникам. Спрашивала про Машу, про здоровье, но разговоры были короткими, формальными.
Дмитрий несколько раз предлагал съездить в деревню всем вместе, на выходные, но Анна находила причины отказаться. То работа, то Маша простыла, то погода плохая. На самом деле она просто не была готова к этой встрече. Не знала, как вести себя, о чём говорить.
В июне позвонил Дмитрий и сказал, что мать попала в больницу.
– Что случилось? – испугалась Анна.
– Давление. Упала дома, соседи нашли, вызвали скорую. Сейчас в районной больнице лежит.
– Серьёзно?
– Врачи говорят, что нет. Но надо обследоваться, понаблюдать.
– Поезжай к ней. Я с Машей останусь.
– Может, вместе поедем?
Анна задумалась. Потом кивнула.
– Хорошо. Поедем.
Они выехали в субботу утром. Ехали на машине Дмитрия, старенькой «Волгарь», которую он купил с рук три года назад. Маша сидела в детском кресле, смотрела в окно, показывала пальчиком на коров, на деревья.
Больница находилась в районном центре, в двадцати километрах от деревни. Старое, кирпичное здание, облезлые стены, узкие коридоры с запахом хлорки. Татьяна Петровна лежала в палате на четверых, у окна. Она выглядела маленькой, беззащитной в этой больничной рубашке, с капельницей в руке.
Увидев их, она улыбнулась.
– Ой, какие гости. Машенька моя приехала.
Маша потянулась к бабушке, и Татьяна Петровна прижала её к себе, закрыла глаза.
– Как вы себя чувствуете? – спросила Анна.
– Да ничего. Голова кружится немного, но врачи говорят, пройдёт. Давление скакнуло, вот и упала.
– А почему скакнуло?
– Да кто ж знает. Возраст, наверное.
Они посидели немного, поговорили. Дмитрий сходил к врачу, узнал, что мать выпишут через три дня, ничего серьёзного, просто нужно наблюдение и покой.
Когда они вышли из больницы, Дмитрий сказал:
– Поедем в деревню, посмотрим дом. Мама просила проверить, всё ли там в порядке.
Деревня встретила их тишиной. Несколько покосившихся домов, заросшие огороды, редкие старушки на лавочках у ворот. Дом Татьяны Петровны стоял в конце улицы, старый, деревянный, с резными наличниками. Краска облупилась, крыльцо просело, но дом держался.
Внутри пахло затхлостью и печкой. Мебель старая, добротная ещё советских времён. На стенах фотографии: молодая Татьяна Петровна с мужем, Дмитрий ребёнком, свадебные фото.
Анна ходила по комнатам и чувствовала себя неуютно. Здесь была целая жизнь. Жизнь, которую она не знала, не понимала. Татьяна Петровна прожила здесь больше тридцати лет. Растила детей, работала, хоронила мужа. И теперь жила одна, в этом большом пустом доме, приезжая к сыну только тогда, когда её звали.
– Дим, а почему твоя мама не переедет в город? – спросила Анна. – Здесь же так одиноко.
– Я предлагал. Она не хочет. Говорит, что здесь её дом, её жизнь.
– Но она же совсем одна.
– У неё соседи есть. Подруги. Ей тут привычно.
Анна подошла к окну и посмотрела на огород. Он был большой, аккуратно разбитый на грядки, хотя сейчас, в начале лета, только начинал зеленеть. Видно было, что Татьяна Петровна много времени проводит здесь, ухаживает, работает.
И Анна вдруг поняла, почему свекровь так рано вставала, почему не могла сидеть без дела, почему так суетилась. Потому что здесь, в деревне, так надо. Здесь день начинается с рассветом, потому что работы много, потому что огород, скотина, дом требуют внимания. И когда Татьяна Петровна приезжала в город, она не могла перестроиться. Она продолжала жить в своём ритме, потому что другого не знала.
А Анна требовала от неё измениться. Требовала спать до восьми, сидеть тихо, не шуметь. Требовала жить по городским правилам, в городском ритме. И когда Татьяна Петровна не могла, Анна наказала её. Показала, как это неприятно, когда тебя не слушают.
И теперь Татьяна Петровна боялась приезжать. Боялась снова оказаться не к месту, снова услышать упрёки, снова почувствовать себя лишней.
Анна почувствовала комок в горле.
– Дим, я была не права, – тихо сказала она.
– В чём?
– С твоей мамой. Я... я повела себя жестоко.
Дмитрий повернулся к ней.
– Ты защищала свои границы. Ты имела на это право.
– Имела. Но можно было сделать это по-другому. Мягче. Понятнее.
– Ты пыталась. Она не слушала.
– Потому что не могла. Она не понимала, почему это так важно. Для неё вставать в шесть, это нормально. Это её жизнь. А я требовала, чтобы она изменила всю свою жизнь ради меня.
– Ты не требовала изменить жизнь. Ты просто просила не шуметь по утрам.
– Для неё это одно и то же.
Дмитрий помолчал. Потом вздохнул.
– Что теперь делать?
– Не знаю. Поговорить, наверное. Объяснить. Попросить прощения.
– Она не в обиде.
– В обиде. Просто не показывает.
Они ещё немного побродили по дому, проверили, всё ли в порядке, закрыли на ключ и поехали обратно в город. По дороге Маша заснула, и в машине было тихо. Анна смотрела в окно и думала о том, что скажет Татьяне Петровне, когда они снова увидятся.
***
Татьяну Петровну выписали через три дня. Дмитрий снова поехал за ней, но на этот раз Анна осталась дома. Она решила, что лучше поговорить со свекровью в спокойной обстановке, без суеты больницы.
Когда они приехали, было уже вечер. Татьяна Петровна выглядела усталой, но держалась бодро. Анна помогла ей раздеться, усадила за стол, налила чай.
– Татьяна Петровна, как вы себя чувствуете?
– Нормально. Таблетки пить прописали, давление контролировать. Ну и покой нужен.
– Оставайтесь у нас. Отдохнёте, мы за вами присмотрим.
Свекровь покачала головой.
– Спасибо, Анечка, но я домой хочу. В своей постели лучше.
– Но вам нельзя одной. Врачи сказали, нужен присмотр.
– Соседка обещала заходить. Не маленькая я, справлюсь.
Анна посмотрела на Дмитрия. Тот пожал плечами, давая понять, что уговаривать бесполезно.
Вечером, когда Дмитрий увёз Машу гулять, Анна и Татьяна Петровна остались вдвоём на кухне. Анна налила себе чай, долго мешала сахар, собираясь с мыслями.
– Татьяна Петровна, можно я вам кое-что скажу?
Свекровь подняла глаза.
– Конечно.
– Я хочу извиниться. За тот вечер, когда я включила музыку и специально шумела. Это было неправильно.
Татьяна Петровна помолчала, потом тихо сказала:
– Ты не виновата. Я сама виновата. Я правда не понимала, что так мешаю.
– Вы не мешали. Просто... просто у нас разные режимы. Разные привычки. И я не смогла объяснить это нормально.
– Я поняла теперь. Поняла, что в городе по-другому живут. Не так, как в деревне.
– Дело не в городе и деревне. Дело в том, что каждому человеку нужно своё пространство. Свои правила. И я должна была сказать вам это сразу, прямо, а не копить обиду.
Татьяна Петровна кивнула.
– Я тоже не подумала. Решила, что раз я помогаю, то могу делать, как привыкла. А надо было спросить, как вам удобно.
Они помолчали. Потом Анна тихо спросила:
– Вы приедете ещё?
– Приеду. Если позовёте.
– Конечно, позовём. Маша вас ждёт. И мы ждём.
– Я буду стараться не мешать. Буду тихо себя вести.
– Не надо. Не надо на цыпочках ходить. Просто... просто давайте договоримся. Если вам нужно рано встать, вставайте, но тихо. Если мне нужно поспать, я скажу. Если что-то не устраивает, мы обсудим. Хорошо?
Татьяна Петровна улыбнулась. Первый раз за весь вечер.
– Хорошо. Договорились.
Они обнялись. Не так формально, как в прошлый раз, а по-настоящему, тепло.
Но когда Татьяна Петровна ушла на следующий день, Анна поняла, что разговор не решил всех проблем. Они помирились, да. Они договорились, да. Но что-то изменилось. Отношения стали другими. Не плохими, но и не такими, как раньше.
Раньше Татьяна Петровна была частью семьи. Приезжала, когда хотела, делала, что считала нужным. Теперь она была гостьей. Гостьей, которую зовут, которой рады, но которая знает своё место.
И это была цена личных границ. Цена того, что Анна отстояла своё право на свой дом, свой режим, свою жизнь. Она выиграла эту битву, но победа оказалась пирровой.
Осенью Татьяна Петровна приехала снова. На две недели, как и раньше. Она по-прежнему помогала с Машей, готовила, убиралась. Но делала всё иначе. Спрашивала, прежде чем что-то переставить. Уточняла, когда лучше помыть полы. Вставала в половине восьмого, а не в шесть, и делала всё очень тихо.
Анна была благодарна. Теперь она могла высыпаться в выходные. Теперь в доме была гармония, не было конфликтов. Но не было и той теплоты, той простоты, которая была раньше.
Они общались вежливо, уважительно, но отстранённо. Как люди, которые пережили ссору и помирились, но не забыли обиду.
Дмитрий говорил, что всё хорошо, что все довольны. И формально он был прав. Проблема с ранними побудками решилась. Границы были установлены. Все жили по правилам, которые устраивали Анну.
Но иногда Анна ловила взгляд Татьяны Петровны. Грустный, осторожный взгляд. Взгляд человека, который боится снова сделать что-то не так. И каждый раз, когда она видела этот взгляд, внутри что-то сжималось.
Однажды вечером, когда Маша уже спала, а Дмитрий ушёл к другу, Анна и Татьяна Петровна сидели на кухне и пили чай.
– Татьяна Петровна, вам удобно здесь? Не хотите ли вы что-то изменить?
Свекровь покачала головой.
– Нет, всё хорошо. Мне удобно.
– Вы не стесняйтесь, говорите, если что-то не так.
– Всё так, Анечка. Правда.
Но в голосе было что-то, что говорило обратное.
Анна поняла, что они больше никогда не вернутся к тому, что было раньше. Слишком много было сказано, слишком много сделано. Они построили новые отношения, основанные на уважении к личным границам, но эти отношения были холоднее, формальнее.
И это была цена. Цена того, что Анна не смогла найти способ договориться по-другому. Цена того, что она выбрала силу вместо понимания.
Может быть, другого способа и не было. Может быть, в той ситуации она сделала всё правильно. Но почему-то от этого не становилось легче.
***
Прошёл ещё год. Татьяна Петровна приезжала три-четыре раза, всегда ненадолго, всегда осторожно. Отношения оставались ровными, спокойными, но без прежнего тепла.
Маша росла, училась говорить, задавала миллион вопросов. Она любила бабушку, радовалась, когда та приезжала, но Анна видела, что между ними нет той близости, которая могла бы быть. Татьяна Петровна держалась на расстоянии, боялась лишний раз обнять, поцеловать, избаловать.
Дмитрий не замечал этого. Или делал вид, что не замечает. Для него главное было, что конфликта нет. Что все живут мирно, что мать помогает, жена довольна.
Но Анна знала правду. Знала, что мир этот хрупкий, построенный не на любви, а на страхе. Татьяна Петровна боялась снова столкнуться с отпором, боялась снова почувствовать себя лишней, ненужной.
И это было грустно.
Однажды, в субботу утром, Анна проснулась в половине восьмого. Встала, вышла на кухню. Татьяна Петровна уже была там, тихо пила чай, сидя у окна.
– Доброе утро, – сказала Анна.
– Доброе, – ответила свекровь. – Разбудила?
– Нет, сама проснулась.
Они помолчали. Потом Анна села напротив.
– Татьяна Петровна, а почему вы раньше так рано вставали? В деревне всегда так?
Свекровь кивнула.
– Всегда. С детства приучили. Отец говорил: кто рано встаёт, тому Бог даёт. Да и дел всегда много было. Скотину покормить, огород полить, в дом принести. Не поспишь особо.
– А вам не тяжело было?
– Привыкла. Даже нравилось. Утро такое тихое, спокойное. Все спят, а ты один на один с миром. Красота.
Анна представила эти утра. Деревенский рассвет, тишина, только птицы поют. И Татьяна Петровна, молодая ещё, выходит во двор, дышит свежим воздухом, начинает день.
– А здесь вам было тяжело вставать поздно?
– Очень. Лежишь, смотришь в потолок, думаешь: день идёт, а ты валяешься. Неправильно как-то.
– Но вы стали. Ради нас.
– Стала. А что делать? Вы же просили.
Анна почувствовала укол вины.
– Извините, что заставила вас менять привычки.
Татьяна Петровна махнула рукой.
– Да ладно. Ничего страшного. Главное, что вы высыпаетесь.
Но в голосе была грусть. Та самая грусть, которую Анна слышала всё это время.
– Татьяна Петровна, – тихо сказала Анна. – Я всё испортила, да?
Свекровь подняла глаза.
– Что испортила?
– Наши отношения. Я так хотела установить границы, отстоять своё, что не подумала, как это на вас повлияет. И теперь вы боитесь сюда приезжать.
– Не бо
юсь. Просто стараюсь не мешать.
– Но вы и не мешаете. Вы помогаете. Очень помогаете. И Маше вы нужны. И нам нужны.
Татьяна Петровна улыбнулась, но улыбка была грустной.
– Я знаю. Только теперь по-другому всё. Раньше я чувствовала себя здесь как дома. А теперь как гостья.
– Но вы же дома. Это дом вашего сына.
– Дом сына, это не мой дом. У меня свой дом, в деревне. А здесь я в гостях. И должна вести себя как гость.
Анна хотела возразить, но не нашла слов. Потому что Татьяна Петровна была права. Так всё и устроилось. Анна отвоевала своё пространство, установила свои правила, и теперь свекровь была гостьей. Желанной, но гостьей.
И исправить это было уже невозможно. Потому что если Анна скажет «ведите себя, как хотите», Татьяна Петровна снова начнёт вставать в шесть и будить всех. И всё вернётся на круги своя. А если оставить как есть, то отношения так и останутся формальными, прохладными.
Не было правильного решения. Была только цена, которую пришлось заплатить за личные границы.
– Я не хотела так, – тихо сказала Анна.
– Знаю, – ответила Татьяна Петровна. – Ты хорошая. Просто мы с тобой разные. Из разных миров.
Они допили чай в молчании. Потом Татьяна Петровна встала, помыла чашки и тихо вышла из кухни.
Анна осталась сидеть у окна. За окном был обычный субботний день. Люди гуляли с детьми, кто-то нёс сумки из магазина, кто-то просто стоял на остановке, ждал автобус.
И Анна думала о том, что жизнь, это постоянный выбор. Выбор между своими потребностями и потребностями других. Между границами и близостью. Между правом на свою жизнь и теплотой отношений.
Она сделала свой выбор. Отстояла свои границы. Получила право на свой дом, свой режим, свою жизнь. Но заплатила за это отношениями со свекровью, которые теперь никогда не будут такими, как раньше.
И самое страшное, что она не знала, правильно ли поступила. Может быть, стоило больше терпеть. Может быть, стоило найти другие слова, другой способ договориться. Может быть, если бы она не устроила тот вечер с громким радио, всё сложилось бы иначе.
Но может быть, и нет. Может быть, это был единственный способ. Может быть, без этой жёсткости, без этой демонстрации силы ничего бы не изменилось.
Она не знала. И никогда не узнает.
***
В воскресенье вечером Татьяна Петровна снова собиралась уезжать. Складывала вещи, заворачивала банки с вареньем, которые привезла и не успела использовать.
– Татьяна Петровна, может, останетесь ещё? – спросила Анна.
– Нет, спасибо. Мне пора.
– Но вы только три дня были.
– Хватит. Не хочу надоедать.
– Вы не надоедаете.
Свекровь посмотрела на неё долгим взглядом.
– Спасибо, Анечка. Но всё равно поеду.
Дмитрий отвёз мать на автовокзал. Вернулся поздно, молчаливый.
– Как она? – спросила Анна.
– Нормально, – коротко ответил Дмитрий и прошёл в комнату.
Анна осталась на кухне. Помыла посуду, вытерла стол, выключила свет. И когда легла в постель, долго не могла заснуть.
Она думала о том, что победа, достигнутая силой, всегда горькая. Что границы, отвоёванные через конфликт, всегда оставляют шрамы. И что цена личного пространства иногда оказывается слишком высокой.
Но она заплатила эту цену. И теперь должна была жить с последствиями. Жить в своём доме, по своим правилам, высыпаясь в выходные. Жить, зная, что свекровь боится приезжать, что внучка не знает бабушку так, как могла бы знать, что между ними теперь всегда будет эта невидимая стена.
Это был её выбор. И она должна была принять его.