Глава шестая. Когда чужой не враг, а зеркало
Утром в дверь постучали.
Это была Устинья соседка Богданы, молодая, но уже сгорбленная от трудов, с лицом, иссушённым заботой. Она пришла не с пустыми руками: в руках глиняная миска с парной похлёбкой из репы и грибов, в глазах робкая просьба. Хворает мой Митяй, тихо сказала она, стоя у порога. Не ест, не пьёт… Говорят, у вас, Богдана, есть травка от детской немочи? Богдана кивнула, но прежде чем уйти за снадобьем, она взяла Зорю за руку и вывела к гостье. Погляди, сказала Устинье. Дитя моё. Зоря. Малышка, обычно молчаливая с чужими, не отвернулась. Она вгляделась в Устинью, не в лицо, а в глаза, как учила Рысь: «Глаза — окна, а не двери. Смотри внутрь, но не входи. И вдруг протянула руку. Не за миской. Не за лаской. А пальчиком указала на Устиньин висок.
Там… боль? прошептала она. Устинья ахнула. Откуда ты…? Да, голова раскалывается. С утра. Думала, пройдет…Богдана улыбнулась. Она чувствует. Позже, когда Устинья ушла, Богдана спросила дочь: Ты видела её боль? Нет, ответила Зоря. Я услышала, как она стучит. Как молоточек. Так началось: Зоря не видела чужих, она слышала их внутренние звуки. Через пару дней Устинья вернулась, уже с сыном, трёхлетним Митяйкой. Мальчик был бледный, вялый, держался за материну юбку и таращился на Зорю, как на привидение. Пусть поиграет, сказала Богдана. Дети, сами себе, лучшее лекарство. Но Митяй не шёл. Стоял, как пень. Тогда Зоря подошла сама. Не заговорила. Не улыбнулась. Просто села рядом на землю и начала плести из осоки журавлика Митяй сначала смотрел. Потом сел. Потом протянул руку, не к журавлику, а к травинке рядом. Зоря молча передала ему осоку. Они плели молча. Два ребёнка. Один из мира печей, избы и курятников. Другая из мира корней, следов и шепчущих сосен. Но в тот момент, они были одинаковы: маленькие, тёплые, дышащие. Вдруг из-за избы вышел Волк. Митяй завизжал, бросился к матери. Но Зоря не дрогнула. Она погладила Волка по морде и сказала: Он не злой. Он друг. И тогда случилось чудо: Волк подошёл к Митяйке, не рыча, не обнажая клыков, а лёг перед ним, как собака, и положил голову на лапы , будто говоря: «Смотри. Я, часть этого мира. А ты тоже. Мальчик, дрожа, протянул руку. Коснулся шерсти. И засмеялся , впервые за месяц. Устинья, прослезилась от счастья. С тех пор Митяй стал приходить часто. То один, то с сестрёнкой, то с другими ребятишками, сначала робко, потом смелее. А Зоря учила их не словам, а тишине. Сядьте, говорила она. Не шевелитесь. И слушайте, как дышит лес. Сначала дети ёрзали, смеялись, шептались. Потом замолкали. А потом слышали: как муравей тащит сосновую иголку, как упавший в лужицу жук вылез и греется на камне, как роса стекает по травинкам и капает на землю. Однажды четырёхлетний Федька, сын кузнеца, спросил: А звери… они нас боятся? Зоря покачала головой. Нет. Они нас не понимают. А ты, понимаешь их. Я слушаю, как они идут, как они дышат. А ты? Он задумался. Потом, кивнул. Особое место в этом детском кругу заняли рысята. Когда дети впервые увидели их, они спрятались за деревьями. Но Зоря позвала рысёнка по имени Лиходей (так она назвала его за любовь к ночной охоте на мышей-полёвок.Лиходей вышел не сразу. Сначала шорох. Потом блеск глаз в кустах. А потом мягкий прыжок на пенёк рядом с детьми. Он не подпускал близко. Но садился рядом. И если кто-то начинал плакать (от ушиба, от страха, от обиды), либо мурлыкал, либо терся мордой о колени как кошка, но с дикой, древней нежностью. Дети прозвали его «Тишик». Он учит нас… не кричать, сказала однажды Липа. Когда я злюсь, я думаю: А что бы сделал Тишик?» и молчу. Однажды, когда Зоре было три с половиной, в деревне началась краснуха. Болели почти все дети. Родители, в отчаянье, стали приходить в Урочище не за магией, а за травами, за покоем, за словом спокойствия. Богдана варила отвары. А Зоря… ходила по домам. Не одна. Волк шёл впереди не как стража, а как знак: «Здесь идёт целительница». И все в деревне уже знали его и всю лесную Зорину охрану и не боялись , лишь только особо злобных собак закрывали в будках, на всякий пожарный случай. Рысята по флангам, как тени, и ворон. А сама Зоря шагала с корзинкой , где лежали: отвар мать-и-мачехи от кашля, настой из лопуха от жара и самое главное вода из родника, которую она сама просила «дать силы». В каждом доме она садилась у кровати, брала больного ребенка за руку и дышала с ним в такт. Дыши, как я, шептала она. Медленно. Как будто… вдыхаешь солнце. И дети успокаивались. Однажды мать спросила: Ты… колдуешь? Нет, ответила Зоря. Я помогаю ему не бояться. Потому что болезнь это не только жар. Это одиночество. А пока рядом кто-то дышит с тобой ты не один. Так, задолго до семи лет, Зоря стала своей не только для леса, но и для деревни. Она не вступала в их мир она расширяла свой, чтобы в нём нашлось место и для них. И когда старейшина Елисей однажды сказал: Твоё дитя не отсюда. Оно нам Богами дано с того света, Богдана ответила: Нет. Оно оттуда и отсюда. Поэтому и может быть мостом. А Волк, лёжа у ножек Зори, согласно вздохнул, как будто переводил её слова на язык, понятный всем живым. Теперь, когда ты видишь Зорю, она уже не просто дочь Стража. Она сердце, к которому тянутся и звери, и дети, и даже старухи с мутными глазами, шепчущие: «Пусть дитя взглянет, авось, полегчает…»
Глава седьмая. Тот, кто не хочет быть услышанным. Осень в Чарном урочище не умирает, она углубляется. Листья не падают , они опускаются на покой. Воздух становится прозрачным, как лёд, и в нём слышны голоса, что летом тонули в зелени. Именно в такое утро Зоря впервые услышала молчание, которое кричало. Она бродила у болотины, где росла болиголов-трава («не тронь, но поздоровайся» учил отец), когда вдруг всё стихло. Не как перед бурей. Не как при приближении зверя. А как будто мир задержал дыхание, чтобы она услышала. Она остановилась. Приложила ладонь к земле. Ты здесь? прошептала она. Ничего. Но внутри, словно что-то отпрянуло. Как будто её вопрос больно кого-то ранил. Она пошла дальше и каждый шаг казался слишком громким. Птицы не пели. Даже кузнечики замолкли. Даже ветер будто обходил это место стороной. Тогда она села. Не стала звать. Не стала смотреть. Просто стала, как камень, как мох, как корень. Прошёл час. И тогда из тумана над болотом выступил силуэт. Не зверь. Не человек. Не дух в полном смысле а след от ушедшего. Он был полупрозрачный, как дым после дождя, и в нём ни лица, ни голоса, только тяжесть. Кто ты? спросила Зоря, не вставая. Силуэт не ответил. Но сжался как раненый зверь. Ты не хочешь, чтобы я тебя слышала? догадалась она. Он кивнул, едва заметно. Почему?Опять молчание. Но теперь не пустое, а полное боли. Зоря вспомнила урок от матери: «Не всякая рана хочет, чтобы её трогали. Иногда просто присутствие рядом уже целение».
Она легла на спину, прямо на холодный мох. Закрыла глаза. И перестала слушать. Просто дышала. Медленно. Как учила вода. Как учила земля. Прошло ещё полчаса. Потом, тихий звук. Как будто кто-то плачет без слёз. Зоря не открыла глаз. Ты… умер здесь? спросила она мягко. Силуэт дрогнул. Я не хочу… чтобы помнили, донеслось не словами, а ощущением, как запах гниющей листвы. Я… опозорил род. И тогда Зоря поняла: это дух человека, который когда-то предал Урочище. Может, сдал лес на вырубку. Может, предал Стража. И теперь не может уйти в Навь, потому что стыд привязал его к месту. Ты хочешь, чтобы тебя забыли? спросила она. Да.Но если я забуду, ты останешься здесь навсегда. Лучше здесь, чем… там. Я не достоин покоя. Зоря открыла глаза. Посмотрела на него не с жалостью, не с осуждением, а с уважением к его выбору. Хорошо, сказила она. Но я помолюсь за то, чтобы ты сам простил себя. Она ушла. Не оглядываясь. А когда через день вернулась на то же место болотина дышала, как прежде. Птицы щебетали а лес пел свою песню последней листвой. А той тяжести не было. Вечером, дома у костра, она спросила отца: Бывает так, что лучше не слушать? Зорич долго смотрел в огонь. Бывает, — сказал он наконец. Самый великий дар Стража, не в том, чтобы слышать всё, а в том, чтобы выбирать, что услышать а что оставить в покое. А если я ошибусь? Тогда земля простит тебя. Потому что ты не навязывала свою волю, даже добрую. С того дня Зоря перестала ловить голоса. Она стала ждать, пока они сами решат, звучать или молчать. И в этом родилась её подлинная сила: не в проникновении, а в уважении к границе. Даже там, где границы невидимы. Даже там, где молчание самый громкий крик.
Глава восьмая. Гость с линейкой и тетрадью
Он появился в деревне весной, когда берёзы только начали плакать первым соком, а земля ещё хранила в себе зимнюю память. Учёный, самая тонкая угроза для мира Древокровных. Не потому что он зол, а потому что он уверен в своём праве знать всё, измерить всё, объяснить всё. Для него лес, не живой договор, а «объект наблюдения». Для него дух, не сущность, а «психологический феномен». А для Зори, он будет первым, кто скажет: «Ты ошибаешься. Мир устроен иначе» и скажет это не из злобы, а из любви к истине, какой он её понимает. Его звали Арсений Петрович и он был натуралистом, так он сам себя называл, хотя деревенские шептались: «учёный нос копченый». Приехал с сундуком, набитым стеклянными банками, медными инструментами и толстыми тетрадями в кожаном переплёте. Он хотел «составить описание флоры и фауны Чарного урочища». Это редкий экосистемный комплекс! Говорил он деду Елисею, расхаживая по деревне с линейкой в руке. Здесь сохранились виды, исчезнувшие даже в заповедниках! Он верил в науку, как другие в Бога. Когда он впервые увидел Зорю ей было четыре года, она сидела у ручья, а рядом, не сводя с неё глаз, лежал Волк.Учёный замер. Вынул из кармана маленькую тетрадку, принялся писать:
«Canis lupus familiaris? Нет — дикий. Но поведение неагрессивное. Возможно, дрессировка. Ребёнок — местный. Женского пола. Поведение: спокойное, контактное с хищником. Гипотеза: раннее приручение. Необходимо наблюдать».
Здравствуйте, девочка! сказал он громко, как с глухим. Как тебя зовут? Зоря подняла глаза. Посмотрела не на лицо, а на его руки, они дрожали от нетерпения.
Ты слышишь, как шумит вода? спросила она. Конечно! Это звук текущей воды. Скорость течения, около 0.7 метра в секунду. Она покачала головой. Нет. Она поёт.
Поёт? — улыбнулся он. — Интересно. А о чём? О том, что под камнями живёт старый рак. Он сегодня грустит, потерял клешню. Учёный засмеялся, не зло, а с отеческим снисхождением. Милочка, раки не грустят. Они беспозвоночные. У них нет центров эмоций в мозге. А у тебя? — спросила Зоря.
Он замялся. У меня ,есть. Тогда почему ты не слышишь, что земля плачет? Он рассмеялся снова, уже нервно. Потому что земля — не живая. Это… совокупность минералов, органики и воды. А ты? — тихо спросила она. — Ты совокупность чего?
Он не ответил. На следующий день он вернулся — с сетью и банкой. Хотел поймать «того самого рака» для «анатомического анализа». Зоря уже ждала у ручья. Не трогай, — сказала она. Он ещё не готов. Готов к чему? К тому, чтобы быть увиденным. Это… поэзия? Нет. Это закон. Он попытался пройти мимо.Тут из кустов вышла Рысь. Не рыча. Просто встала на тропе.
Ого! Lynx lynx! — воскликнул учёный, утирая пот со лба. Самка!.
Он сделал шаг вперёд. Рысь оскалилась не до мяса, а до десен. Глаза, как раскалённые угли. Он отступил. Споткнувшись о камень на секунду потеряв из поля зрения и рысь и Зорю. Когда повернулся их уже и след простыл.
Почему вы всё скрываете? — спросил он вечером у Зорича, стоя у порога. Я же не враг! Я хочу сохранить это место! Описать, защитить законом!
Зорич молчал долго. Ты хочешь поставить лес в клетку, — сказал он наконец. — Чтобы он не убежал. Но лес, не предмет. Он, живой договор. А договор нельзя описать линейкой. Но как тогда его защитить? Не защищать. Уважать. Однажды ночью Арсений Петрович тайно пришёл к священной роще, туда, где росли камнекорни: деревья, чьи корни оплетали валуны, как пальцы. Он хотел взять образец коры. Но когда он поднял нож… Земля дрогнула. Не землетрясение. А вздох. Из тени вышел Зорич. За ним, Волк, Рысь, два медвежонка. Даже кот с печи сидел на ветке, хвост как чёрная стрела. Уходи, сказал Зорич. Пока можешь идти сам. Учёный дрожал.
Я… я только хотел понять! Некоторые вещи понимаются только тогда, когда перестаёшь их трогать. Он не ушёл. Остался еще на неделю. Сидел у опушки. Не писал. Не измерял. Просто смотрел. А на восьмой день подошёл к Зоре. Я слышал, сказал он тихо. Сегодня утром. Вода… действительно пела. Она кивнула. И что она пела? Что… под камнем рак нашёл новую клешню. Не настоящую. Деревянную. Ты ему сделала? Нет, улыбнулась она. Вода сделала. Она умеет. Он достал тетрадь. Вырвал все страницы с записями о Чарном урочище и сжег. Пусть вода решит, что помнить, сказал он. Перед отъездом он подарил Зоре медный компас, не для ориентировки, а «чтобы знала: есть мир, где всё измеряют. Но не обязательно в нём жить». Она положила его под корни дуба. Пусть лежит. Может, когда-нибудь понадобится тому, кто заблудится не ногами, а душой. Учёный уехал. Но иногда, раз в год, в день весеннего равноденствия, в дом Зорича приходит посылка: семена редких трав, книга без слов, только рисунки птиц или просто белый лист, на котором написано: «Сегодня я молчал. И услышал кое-что». Так Зоря узнала: даже у того, кто не верит, может проснуться слушающее сердце.
Главное, не доказать ему правоту. А дать молчанию шанс. Речь со всеми живыми путь гармонии, слышать страдание муравья так же остро, как крик раненого оленя. Исцеление, путь жертвенности: чтобы вылечить другого, надо принять его боль в себя, как мать принимает лихорадку ребёнка. Видение будущего, путь одиночества: знать, что придет буря, но не иметь права предотвратить её, ибо будущее, не прямая, а река с множеством рукавов.
Глава девятая. Не дар а договор
Весна стояла тихая. Воздух пах прелым листом и молодым берёзовым соком. Зоря сидела на корнях старой ивы у болотца, где водились жабы-целительницы, так их звали в народе: говорили, что если жаба прыгнет через порог, в доме не будет хвори. Рядом лежал Волк. Он дышал тяжело. На боку, свежая царапина от кабаньего клыка. Зоря уже обработала её мазью, но Волк не ел, не пил, глаза тусклые, как умирающий уголь. Больно? спросила она. Он не ответил. У зверей нет слов. Только взгляд. И тогда Зоря приложила ладонь к его груди, не как целительница, а как друг. И вдруг услышала. Не голос. Не слова. А мысль, чистую, как родниковая вода:
Я устал быть стражем. Мне хочется лечь и не вставать. Пусть другой сторожит твой сон». Она ахнула. Ты… думаешь? Он посмотрел на неё и в его глазах мелькнуло удивление. Он не знал, что его мысль можно услышать. Тогда Зоря прижала лоб к его морде, как когда-то Рысь учила слушать тишину. И мир раскрылся. Не как картина. Не как голос. А как единый поток: ветер, шептавший дубу: «Ты стар, но твой сок, сладок. Не падай»; муравей, звавший сородичей: «Здесь, капля мёда. Скорее!»; корень дуба, стонавший от раны топора: «Помни меня. Не дай им забыть»; даже камень, под которым грелась гадюка: «Я храню её тепло. Не трогай и я сохраню твою тропу».
Зоря дрожала. Я… я слышу вас всех? Ответ пришёл не извне, из земли под ней, из воздуха в лёгких, из крови в венах: «Ты всегда слышала. Просто не знала, что слышишь. Сегодня, ты выбрала слушать не одного, а всех. Поэтому мы открылись тебе».
Но тут же, предупреждение:«Слово — связь. А связь, ответственность. Ты не сможешь забыть, что слышишь. Даже когда захочешь». Она посмотрела на Волка. Я не оставлю тебя, сказала она. Ты не страж. Ты — друг. И друзья не умирают одни. И тогда она заговорила, не по-человечески, а на языке жизни: «Земля, дай ему силы. Вода, смой его боль. Ветер, принеси ему сон. Огонь, согрей его сердце. И вы, братья и сёстры, не дайте ему уйти, он нужен здесь». Волк вздохнул. Глаза его ожили. Он встал. Не совсем крепко, но встал. И лизнул её в щёку, не как зверь, а как тот, кто сказал «спасибо» без слов. Вечером Зоря пришла к отцу. Я слышу их, сказала она. Всех. Даже камни. Даже ветер. Зорич не удивился. Это не дар, сказал он. Это признание. Природа признала тебя своей. Но… что теперь. Теперь ты не можешь делать вид, что не слышишь. Если дерево просит не рубить, ты услышишь. Если река болеет, ты почувствуешь тошноту.Если волк зовёт на помощь, ты придёшь, даже если спишь. А если я не успею? Тогда плачь. Но не отворачивайся.
Богдана обняла дочь. Это тяжело? Нет, прошептала Зоря. Это… дом. Так у неё не появился «дар речи со всеми живыми». У неё исчезла стена между «я» и «мир». Она не стала говорить со зверями. Она перестала забывать, что она, часть их речи. Этот дар, не власть.
Это вечное присутствие. И в этом, её сила… и её крест. Ведь если человек сам слышит лес, он верит себе. А если не слышит, но верит тебе, он отдаёт тебе часть своей души. Именно так рождаются самые крепкие мосты.
Глава десятая. Тот, кто верил, не слышал.
Его звали Тимофей, но все в деревне звали его Тимка-немой, не потому что он не мог говорить (голос у него был, хоть и тихий), а потому что он не слышал, ни пения птиц, ни шума ручья, ни крика совы над крышей. Глухота пришла к нему в младенчестве, после тяжёлой горячки, и с тех пор мир для него был беззвучным, как луна. Он жил с бабушкой, старой, сухой, как щепка, но доброй. Она научила его читать землю: по вибрации шагов узнавал, кто идёт; по дрожанию воды в ведре, приближение грозы; по дрожи листа на берёзе, присутствие живого рядом. Но главное, бабушка научила его доверять глазам других. Если Уля скажет: «Волк в овраге» беги, говорила она. Даже если ты ничего не видишь. Потому что её уши твои глаза. Именно поэтому, когда деревенские дети начали ходить в Урочище к Зоре, Тимоша не пошёл. Зачем? спрашивал он бабушку, показывая пальцами. Она говорит с ветром. А я не слышу ветра. Я ей не нужен. Но однажды, в самый разгар лета, случилось наводнение. Не большое, но внезапное. Дождь лил три дня без перерыва, и ручей у деревни вышел из берегов. Вода подобралась к избе Тимки и бабушки. Старуха простудилась, лежала в жару. Тимка носил воду, топил печь, но силы иссякали. И тогда, на четвёртый день, у его крыльца остановилась Зоря. Она не кричала, знала, что он не услышит. Она просто села на порог и положила руку на доску. От вибрации Тимка обернулся. Увидел её. Незнакомку с глазами, как у озера. Она подняла ладонь, не в приветствии, а в знаке: «Я здесь. Ты не один». Потом встала, показала на бабушку, на печь, на воду, и повела за собой. Он не знал, куда она ведёт. Но пошёл. Она привела его в Урочище, не в избу, а к роднику под горой, где вода била из-под камня, чистая, холодная, не затронутая наводнением. Там, у родника, уже ждали: Митяй с Федькой, с вязанкой сухих дров, Рысёнок, державший в пасти мешочек с крупой, и Машка с Липой, несшие одеяло. Зоря показала Тимоше: «Вода, здесь. Дрова, принесем. Еда, здесь. Он смотрел, ошеломлённый. Почему… ты? показал он пальцами, губами выговаривая слова, которые, знал, она не слышит. Но Зоря поняла. Она подошла ближе. Положила его ладонь на ствол берёзы. А сама, приложила свою ладонь к своей груди. И стукнула по берёзе Тимоша почувствовал: вибрация. Потом, снова: его рука на дереве, её рука на груди. Она стукнула и он почувствовал биение её сердца сквозь дерево. Она улыбнулась. Теперь ты слышишь меня, сказала она, хотя знала, что он не слышит звука. Но он прочитал это по глазам. И впервые за всю жизнь поверил, что его невидимый мир не пуст. С тех пор Тимка стал приходить в Урочище. Он не слышал, как поёт ручей. Но чувствовал, как Зоря кладёт ему в руку тёплый камень и в этот момент вибрация в нём менялась, как будто камень радовался. Он не слышал, как Волк воет на луну. Но видел, как Зоря кладёт руку на его голову и Волк успокаивается, и тогда Тимка чувствовал покой.
Однажды дети играли в «тихую охоту», учились двигаться бесшумно. Тимка сидел в стороне, не мог участвовать. Зоря подошла. Взяла его за руку. Привела к муравейнику. Смотри, сказала она, кладя его ладонь на землю рядом. Он почувствовал: тысячи крошечных вибраций, муравьи бегали, тащили хвоинки, строили. Это их речь, сказала она. Ты слышишь их лучше нас. С тех пор он стал хранителем муравейников. Никто не смел тронуть ни одного мураша «Тимоша услышит и рассердится». А Тимоша, уходя домой, вдруг остановился. Показал Зоре пальцами: «Сегодня я услышал больше, чем за всю свою жизнь. Не ушами. Сердцем». Она улыбнулась. Значит, ты слышишь главное. Так родилась их дружба, без звуков, но полная смысла. Он не слышал лес. Но верил ей, когда она говорила: «Лес жив». Вера, не слух. Вера, выбор. И когда кто-то выбирает верить тебе, даже не имея доказательств, это сильнее любого колдовства.
Глава одиннадцатая. Когда камень заговорил, а дуб избрал
Зоре исполнилось шесть лет в самый день Осенних Равноденствий, когда день и ночь становятся равны, а лес вратами, сквозь которые души предков приходят проведать живых. В тот день Зорич повёл дочь в Сердце Урочища, туда, куда даже звери ходят на цыпочках. Там, в кругу из тринадцати валунов, рос Старый Дуб. Не просто старый. Древний. Его ствол был шире трёх взрослых мужчин, обхватившихся за руки. Кора, изборождена морщинами глубже, чем у самой Агафьи. В кроне его гнездились орлы, в дуплах спали совы-старицы, а корни, говорили, уходили до самой Мидгард-реки, что течёт под землёй. Народ звал его Родовым Дубом. Никто не рубил рядом.Никто не шумел. Даже ветер, проходя мимо, говорил шепотом. Зачем мы пришли? — спросила Зоря. Сегодня — день выбора, ответил Зорич. Ты не только Страж. Ты внучка Горазда и Радмилы. А значит, кровь в тебе Родовая. И древо может… признать тебя. Они вошли в круг камней. Воздух там был густой, как мёд. Тишина не пустая, а насыщенная. Зоря подошла к дубу. Не тронула. Просто смотрела. Он… спит? прошептала она. Нет, сказал Зорич. Он ждет, пока ты поймёшь: кто ты. Она приложила ладонь к коре. И вдруг, всё. Не голос. Не образ. А весь Род. Она увидела: женщину с косой до пояса, что плела венки из дубовых листьев, мальчика, что впервые пошёл на охоту с луком из дуба, старца, что перед смертью приложил лоб к этому стволу и сказал: «Прими меня обратно», мать, что молила дуб дать силы родить сына, воина, что поклялся дубу вернуться и не вернулся, но его кость легла под корни. Все они, её кровь. Все они говорили через дерево. Я… слышу вас, прошептала Зоря, слёзы текли по щекам. Тогда дуб зашевелился. Не ветвями. Не листьями. Корой. На стволе, прямо под её ладонью, раскрылся глаз не настоящий, а из смолы и мха, но живой, смотрящий внутрь её души.
«Ты мост», — прошелестело в её сознании, не словами, а древним звуком корней, что тянутся к воде. Но мост, не только соединяет. Он, держит. Сможешь ли ты держать вес Рода? Она не ответила. Просто прижала лоб к стволу. И тогда дуб выдохнул. Из глубины ствола, не дупла, а живой плоти выпал жёлудь. Не обычный. Он был тёплый, как птичье яйцо. На скорлупе, узор, повторяющий руны её Рода. И внутри, не ядро, а капля света, как в «Слезе Селены», но земная, медовая.«Носи его. Не в кошельке. В сердце», сказал дуб.«Когда сомнение придет, приложи его к земле. И я скажу: “Иди”. Или: “Стой”». Зоря взяла жёлудь. Он пульсировал в её ладони, как сердце. Зорич молчал. Но в глазах его, гордость за дочь была глубже, чем омут. Он избрал тебя, сказал он. Теперь ты не просто Страж Урочища. Ты, Хранительница Рода.
На обратном пути Зоря не говорила.Но её шаг стал тяжелее, не от усталости, а от ответственности. А вечером, у костра, она спросила мать: Почему именно я? Богдана улыбнулась. Ты просто была собой. А дуб, чувствует подлинное. С тех пор, каждый день, Зоря приходила к дубу. Не молилась.Не просила. Просто сидела у корней, как дитя у ног отца. И если кто-то в деревне терялся в лесу, она брала жёлудь, клала его на землю… И шелест ветвей указывал дорогу. Если болезнь шла по избам, она просила дуб дать силу воды…И родник становился целебным. Если в сердце кто-то носил тайну, она говорила: Пойди к Родовому Дубу. Приложи лоб. Он не выдаст. Но выслушает. Так дуб стал живой книгой, не написанной, а дышащей. А Зоря, его первой читательницей. Однажды Тимка спросил её: «Что говорит дуб… когда ты плачешь?» Она долго молчала. Он не говорит, ответила она. Он держит. Как земля держит упавшего. Он просто не даёт упасть сквозь себя. И Тимоша, не слышащий ни шепота листьев, ни голоса ветра, понял это глубже всех.
Потому что держать, важнее, чем говорить.Так завершился первый круг её обучения. От отца, она узнала, как стоять. От воды, как помнить. От огня, как сгорать, чтобы светить и греть. От матери, как лечить, не ломая себя. От зверей, как быть семьёй без слов. От Тимоши, как верить, не слыша. А от дуба как нести Род, не падая. Теперь она была готова к следующему. К тому, что лежало за пределами.